Вячеслав Гот – Леший ждёт у твоего окна (страница 3)

– А он не просто, – мать взяла её за плечи, повернула к окну – к тому самому, что выходило на северо-запад, к Стражу. – Посмотри. Видишь, как сосны стоят?

Мария посмотрела.

Сосны стояли кольцом. Не так, как всегда – не беспорядочной стеной, а ровным полукругом, обращённым к деревне. Как будто они наклонились вперёд. Как будто они смотрели.

– Этого раньше не было, – прошептала Мария.

– Было, – мать отпустила её плечи. – Просто ты не замечала. Потому что лес не показывал себя. А теперь – показывает. И тот, кто живёт в нём – тоже.

Они стояли перед заколоченным окном, и в щели между досками пробивался солнечный свет, падая на пол тонкими, дрожащими полосками. В доме было душно, темно, и пахло деревом, пылью и чем-то ещё – сладковатым, приторным, как перезревшие ягоды, которые начинают бродить прямо на ветке.

Тем же запахом, что тянулся от распахнутого окна сегодня утром.

Мария вдруг поняла, что этот запах был не снаружи. Он был внутри. И он не выветривался – он становился сильнее.

– Мам, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – А что, если мы закрылись не от него? А что, если мы закрылись вместе с ним?

Людмила Петровна не ответила.

Она смотрела на щели между досками, на эти тонкие полоски света, и лицо у неё было такое, будто она прислушивается к чему-то, что Мария не могла услышать.

А снаружи, за досками, за стенами, за околицей – лес стоял тихо. Не шевелился. Не дышал.

Он ждал.

Солнце клонилось к закату. Тени становились длиннее, тянулись от деревьев к домам, от домов – к закрытым окнам.

Это был последний закат.

Потому что с завтрашнего дня никто в деревне не смотрел на запад.

Глава 2. Бабушкин оберег

Ночь пришла раньше, чем должна была.

Мария заметила это, когда выглянула в щель между досками – ту самую, через которую днём пробивался солнечный свет. Сейчас щель эта казалась чёрной, но не той чернотой, какая бывает в летнюю ночь, когда небо ещё хранит отблеск зари, а звёзды только начинают зажигаться одна за другой. Нет, это была чернота плотная, густая, как дёготь. В ней не было ни оттенка синего, ни серебра звёзд – только тьма, навалившаяся на стекло, на доски, на стены, на весь дом.

Будто кто-то накрыл деревню тяжёлым одеялом, прижал к земле и держал.

– Иди ужинать, – позвала мать из кухни.

Мария оторвалась от окна, потирая плечи – от щели тянуло холодом, хотя на градуснике было под двадцать. Странный холод, не уличный. Такой, какой бывает в погребе или в старом колодце. Он пах сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё – тем самым сладковатым, приторным запахом, который она уже начинала узнавать.

За ужином они сидели при одной свече.

Мать объяснила, что свет лучше не зажигать. «Привлекает», – сказала она коротко, и Мария не стала уточнять – что привлекает. Она и так знала.

Ужинали молча. Мать ела мало, двигалась осторожно, как будто боялась, что стул скрипнет слишком громко или ложка звякнет о край миски. В доме было тихо – так тихо, что Мария слышала, как за стеной, в половике, возится мышь. Или не мышь. Она старалась не думать о том, что это могло быть.

После ужина мать велела ложиться спать. Не разговаривать, не включать телефон – «береги заряд, он ещё пригодится», – не открывать окна, даже если будет казаться, что кто-то стучит или зовёт по имени.

– Особенно если будут звать по имени, – добавила Людмила Петровна, и голос у неё стал жёстким. – Не отзывайся. Не оборачивайся. Если позовут – значит, не человек.

– А кто?

Мать посмотрела на неё долгим взглядом.

– Кто угодно. Но не человек. Человек ночью к заколоченному дому не пойдёт. И звать не будет. А если пойдёт – значит, уже и не человек вовсе.

Она перекрестила Марию – в первый раз за много лет. Жест был быстрым, почти судорожным, и в нём было что-то от отчаяния, а не от веры.

– Спи, дочка. Я рядом.

Мария не спала.

Она лежала в темноте, накрывшись одеялом с головой, хотя дышать под ним было тяжело и жарко. Телефон она спрятала под подушку, но не включала – боялась, что свет экрана привлечёт внимание. Связи всё равно не было уже со вчерашнего дня, сеть пропала, как будто кто-то выключил её одним движением.

Тишина была такой плотной, что Мария слышала собственное сердце.

Бум. Бум. Бум.

Казалось, этот звук разносится по всей комнате, отражается от стен, просачивается в щели и уходит наружу – туда, в черноту, где кто-то или что-то ждало.

А потом она услышала шаги.

Сначала она подумала, что это ветер. Но ветра не было – она проверила, выглянув из-под одеяла: занавески висели неподвижно, даже не шелохнулись. А шаги были. Мягкие, осторожные, они шли по улице – не по асфальту, не по гравию, а по траве. Шелестели стебли, хрустели сухие травинки, кто-то медленно, очень медленно шёл вдоль домов.

Мимо её окна.

Мария замерла, натянув одеяло до самых глаз. В щели между досками ничего не было видно – только чернота. Но она чувствовала, что там, снаружи, что-то остановилось. Прямо напротив её окна.

Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

И в этот момент раздался стук.

Тихий. Осторожный. Как будто кто-то постучал костяшками пальцев по дереву – по доске, которой было заколочено окно. Один раз. Два. Три.

– Ма-а-а-рий-ка-а-а…

Голос был тягучий, медленный, как патока. Он не был громким, но пробирал до костей, потому что в нём не было ничего человеческого. Он был почти человеческим – вот что делало его страшным. Слишком правильные интонации, слишком сладкое произношение, слишком плавный переход между слогами. Как если бы кто-то учился говорить, подражая людям, но не понимал до конца, как это делается.

– Вы-ы-ы-йди-и-и…

Мария зажала рот рукой, чтобы не закричать.

В голове метнулась мысль о матери – спит ли она? Слышит ли этот голос? Или слышит только она, Мария, потому что это к ней приходили? Потому что её имя шептали из темноты?

Стук повторился. Теперь он был не снаружи, а где-то рядом – казалось, прямо в стене, в том месте, где дерево соприкасалось с улицей.

– Не бойся-а-а… я только-о-о посмотрю-у-у…

Мария сжалась в комок, вжалась в стену спиной, подтянула колени к подбородку. Она не плакала – слёзы почему-то не шли, только сухой, колючий страх, который царапал горло изнутри.

Стук прекратился так же внезапно, как начался.

Тишина вернулась. Но она была другой – напряжённой, ожидающей. Как перед грозой, когда небо уже почернело, а первый гром всё не гремит, и воздух становится плотным, тяжёлым, почти осязаемым.

Мария лежала не двигаясь, пока за окном не начал медленно светлеть рассвет.

Утром она вышла из комнаты с красными глазами и тёмными кругами под ними. Мать уже была на ногах – ходила по дому, проверяла засовы, трогала рукой доски на окнах, прислушивалась.

– Слышала? – спросила Мария, и голос у неё сел, как после долгой болезни.

Мать кивнула, не оборачиваясь.

– К кому приходил?

– Ко мне. Звал по имени. Стучал.

Людмила Петровна наконец повернулась. Лицо у неё было серое, измождённое – видно, она тоже не спала. Но в глазах горело что-то твёрдое, почти злое.

– Стучал, значит. Имя называл. Значит, метку поставил. – Она прошла мимо Марии, взяла с полки ключи от сарая. – Одевайся. Пойдём к Агафье.

– Но ты же говорила не выходить…

– Сейчас день. Идём быстро, не оглядываясь. И молчи. Ни слова, пока не войдём в дом.

Агафья ждала их.