Вячеслав Гот – Леший ждёт у твоего окна (страница 2)

– Откуда ты знаешь?

– Кости ноют, – коротко ответила Людмила Петровна. – И птицы низко летают. Ты сегодня далеко не ходи.

Это было не просьбой. Это было указанием, которое в этом доме не обсуждалось.

Мария кивнула, хотя внутри шевельнулось глухое раздражение. Ей было шестнадцать, она училась в городе, ездила одна на электричках, гуляла допоздна с подружками – а здесь, в деревне, мать вдруг снова начинала относиться к ней как к маленькой. «Не ходи», «не смотри», «не открывай».

Она доела завтрак, вымыла за собой посуду и вышла на крыльцо.

Деревня просыпалась. Кто-то уже возился в огородах, кто-то тащил ведро к колодцу, где-то в конце улицы звенела коса – мужики вышли на покос, хотя трава, казалось, ещё не набрала нужной силы. Всё было обычным. Привычным. Нестрашным.

Мария побрела к бабушке Агафье.

Бабушкин дом стоял на отшибе, ближе всех к лесу. Когда Мария была маленькой, она боялась туда ходить – казалось, что тени деревьев тянутся к калитке длинными пальцами и шепчут что-то сквозь щели в заборе. Теперь она не боялась. Или думала, что не боится.

Агафья сидела на лавке у входа, перебирала какую-то траву и что-то бормотала под нос. Увидев внучку (они не были родными, но в деревне все звали её бабушкой), она подняла голову и прищурилась.

– А, Марийка, – голос у Агафьи был скрипучий, как несмазанная дверь. – Пришла. А я думала, ты сегодня не придёшь.

– Почему?

– Потому, – старуха усмехнулась беззубым ртом. – Ты ж вчера ночью гостя принимала. Думала, не знаю? Окно-то нараспашку было. Чуешь лес, а он тебя чует. Вот и ходите друг за другом, как по ниточке.

Мария вздрогнула.

– Откуда вы…

– Бабка я, – Агафья перебила её, не дав договорить. – Много чего вижу. И то, что у тебя на подоконнике лежало, тоже видела. Берёзу заломленную – это ж примета, Марийка. Леший метит того, кто ему приглянулся. Или того, кто ему нужен.

– Мне приснилось, – упрямо сказала Мария. – Ветки никакой не было утром.

– Конечно, не было. – Агафья сплюнула через плечо. – Он же не дурак, следы оставлять. Пришёл, посмотрел, пометил – и убрал. Тебе показалось, что не было. А она была. И он был.

Старуха замолчала, задумчиво разглядывая траву в своих руках. Потом добавила тише:

– Ты сегодня вечером окно не открывай. Вообще никакое. И матери скажи, чтобы раньше закрывала. И соседям. Пусть все раньше закрывают.

– Почему?

Агафья подняла на неё глаза – мутные, выцветшие, но в них вдруг мелькнуло что-то острое, как лезвие.

– Потому что лес проснулся. Не так, как обычно – по-настоящему проснулся. Он смотрит. Он ищет, кто забыл, где граница. И кто окна не закрывает – того он видит первым.

Мария хотела спросить ещё, но старуха вдруг резко поднялась, опираясь на клюку, и махнула рукой:

– Иди. Дела у меня. И запомни: до солнца – домой. Как тень длинной станет – беги, не оглядывайся.

Она не побежала.

Прошла по деревне медленно, разглядывая знакомые дома, покосившиеся заборы, заросли лопухов у калиток. Всё было как всегда – и в то же время что-то изменилось. Она не могла понять, что именно, но чувствовала кожей, затылком, кончиками пальцев – что-то было не так.

И только когда свернула на свою улицу, поняла.

Окна.

Окна в домах были закрыты.

Не просто занавешены или притворены – они были заколочены. Досками, крест-накрест, как перед долгой зимой или перед тем, как дом бросают насовсем. Ставни, которые обычно открывали с утра и закрывали с закатом, сейчас были наглухо заперты изнутри. Кое-где Мария заметила полоски свежей ткани, заложенные в рамы – будто кто-то старательно затыкал все щели, через которые мог просочиться хотя бы сквозняк.

Солнце стояло высоко.

Был полдень.

А окна в деревне были закрыты.

Она остановилась у дома Петровны – той самой, у которой мать брала творог. Старуха возилась в палисаднике, поливала огурцы. Увидев Марию, она выпрямилась и быстро оглянулась на свой дом – на окна, на дверь, на калитку.

– Марийка, – голос у Петровны был тонкий, испуганный. – Ты чего по улице ходишь? Ступай домой.

– Так светло же, – Мария растерянно пожала плечами. – И жарко. Чего вы окна закрыли?

Петровна перекрестилась. Быстро, мелко, будто отгоняла муху.

– Нельзя открывать. Ты иди, иди, Марийка. Скажи матери, пусть тоже… пусть все щели проверит.

– Да что случилось-то?

Петровна посмотрела на лес. Мария проследила за её взглядом – сосны стояли неподвижно, не шелохнувшись, хотя ветер на улице был. Они казались чёрными на фоне яркого неба, слишком чёрными, слишком плотными, будто между стволами не было просветов, будто лес стал одной сплошной стеной.

– Лес глаза открыл, – прошептала Петровна. – Ночью, говорят, видели. Из чащи огоньки. Иду-иду-иду… к деревне. И окна смотрели. У кого окно не закрыто – туда и смотрели. А кто глянул в ответ – тот уже не свой.

– Кто видел?

– А ты не знаешь? – Петровна округлила глаза. – У Витьки Стукова окно в сарае было открыто. Он туда за топором ходил ночью, потому что… ну, мало ли. И глянул в окно. А там, говорит, лицо. Не разобрал – мужик, баба, зверь… А глаза – зелёные, как у кошки, только большие. И улыбается. Витька до сих пор не говорит ничего, сидит, смотрит в одну точку. Врача вызывали из района. Сказали – нервное. А какой нервное? Витька – мужик кремень, три года в тюрьме был, ничего не боялся. А тут – сидит и улыбается. В окно смотрит. Хотя окно теперь заколочено.

Мария почувствовала, как холодок сползает по позвоночнику к пояснице.

– Мне бабушка Агафья сказала… окна закрыть.

– Вот и закрой, – Петровна схватила её за руку, пальцы у старухи были цепкие, горячие. – Ступай домой, Марийка. И не выходи больше. Слышишь? Не выходи. До солнца. А как тень – вообще ни ногой. Лес близко. Он сегодня близко.

Мария почти побежала.

Домой она влетела запыхавшаяся, хлопнула дверью так, что в сенях зазвенели банки. Мать вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– Была у Агафьи?

– Была. И у Петровны. Мам, что происходит? У Петровны окна заколочены, у Семёновых ставни закрыты, Витька Стуков…

– Знаю, – мать оборвала её. Голос был ровным, но слишком ровным – будто она боялась дать ему дрогнуть. – Иди в дом. Поможешь мне окна закрыть.

– Но сейчас же день!

– Мария. – Людмила Петровна редко называла её полным именем. – Сделай, что я сказала.

Они закрывали окна вместе. Мать подавала доски – старые, с прошлого года, хранившиеся в сарае – а Мария прибивала их снаружи. Молоток в руке дрожал, и гвозди входили криво, приходилось перебивать по два раза.

– Мам, это надолго? – спросила она, когда последнее окно было закрыто.

– Не знаю, – мать отошла на шаг, осмотрела дом. – Пока не пройдёт.

– Что пройдёт?

Людмила Петровна молчала долго. Потом сказала тихо, глядя куда-то поверх головы дочери – туда, где за крышами соседних домов угадывалась тёмная стена леса:

– Лес. Лес должен пройти. Он всегда проходит. Но когда он идёт – надо сидеть тихо. Не высовываться. Не привлекать внимания. Как при пожаре или при наводнении. Это тоже стихия, Мария. Только древняя. И умная. Она знает, где можно войти. И ждёт, когда ей откроют.

– Но мы же закрыли, – Мария услышала в своём голосе детскую нотку, от которой стало стыдно. – Мы закрыли всё.

– Закрыли, – мать кивнула. – Но он ждёт. Ты сегодня, когда к Агафье ходила, смотрела на лес?

– Смотрела.

– И что ты увидела?

Мария задумалась. Действительно – что? Деревья. Обычные деревья.

– Ничего, – сказала она. – Просто лес.