Вячеслав Гот – Леший ждёт у твоего окна (страница 5)

Она отвернулась и быстро прошла в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

В комнате было темно.

Не просто сумерки, а густая, почти осязаемая темнота, которая наваливалась на глаза, заставляла их напрягаться, пытаться разглядеть хоть что-то. Мария нащупала кровать, села на край, не раздеваясь. Оберег – мешочек Агафьи – висел на шнурке у неё на шее, прижатый к груди. Он был холодным, как камень, и Мария чувствовала его тяжесть, хотя весил он не больше яйца.

Она легла, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.

Дождь шумел. Мерно, однообразно, усыпляюще. Глаза слипались, тело наливалось свинцовой тяжестью, и Мария уже почти провалилась в тревожную дремоту, когда дождь… изменился.

Она не сразу поняла, что именно. Сначала ей показалось, что она просто засыпает, что звуки искажаются на грани сна и яви. Но потом она осознала: дождь не прекратился, он стал тише. Не замолк, нет – он всё ещё шумел, но этот шум отдалялся, будто кто-то отодвинул дождь от дома, оставив его где-то за невидимой стеной.

И в этой новой тишине появилось что-то ещё.

Скрежет.

Тихий, осторожный, он шёл откуда-то снизу – может, из подпола, может, из-за стены. Как будто кто-то водил ногтем по дереву. Медленно, с нажимом, выводя что-то, что можно было понять только на ощупь.

Мария замерла, перестав дышать.

Скрежет прекратился. Наступила тишина – такая полная, что даже дождь, казалось, затаил дыхание. И в этой тишине Мария услышала шаги.

Они были снаружи. За стеной, за досками, за стеклом. Кто-то шёл по траве – не по той, что под окном, а выше, будто шёл не по земле, а по чему-то, что находилось на уровне подоконника. Мягкие, вкрадчивые шаги, без хруста веток, без шороха листьев – только приглушённое, влажное чвак-чвак-чвак, как если бы кто-то ступал по сырой глине.

Шаги остановились напротив её окна.

Мария лежала не двигаясь, вцепившись в край одеяла. Оберег на груди стал горячим – так горячо бывает камень, если его долго держать на солнце, но сейчас была ночь, и в комнате было холодно. Она чувствовала его тепло даже сквозь рубашку.

Тишина длилась долго. Очень долго. Мария начала считать про себя секунды, чтобы не сойти с ума от напряжения. Десять. Двадцать. Сорок. Шестьдесят.

Ничего.

Она уже почти поверила, что ей показалось, что это была игра воображения, страх, разыгравшийся в полудрёме, когда…

Тень.

На занавеске.

Мария увидела её краем глаза, потому что смотреть прямо было страшно – страшнее всего на свете. Тень легла на тонкую ткань, которая всё ещё колыхалась от сквозняка, и была она не такой, как тень от дерева или от человека.

Она была неправильной.

Человеческий силуэт – Мария знала это с детства – имеет пропорции: голова, плечи, руки, ноги. Даже если человек стоит в странной позе, его тень остаётся человеческой, потому что тело подчиняется законам, которые нельзя обмануть.

Эта тень не подчинялась никаким законам.

Она была слишком высокой – верхний край терялся где-то под потолком, хотя Мария знала, что за окном нет ничего, что могло бы отбросить такую длинную тень. Очертания были размыты, но в этой размытости угадывалось что-то… ветвистое. Как у старого дерева, которое растёт не вверх, а в стороны, выпуская сучья во все стороны. Но в центре этой ветвистой массы было нечто плотное, тяжёлое, что не могло быть просто стволом.

А потом тень шевельнулась.

Не так, как шевелится ветка на ветру. Не так, как человек поворачивает голову. Она шевельнулась вся сразу, как единое тело, которое не имеет суставов и не знает инерции. Одна секунда – она была такой, другой – уже другой. Контуры сместились, вытянулись, сжались, и Марии показалось, что на занавеске отражается не один силуэт, а несколько, наложенных друг на друга, как слоёв бересты.

Она не могла отвести взгляд.

Тень двигалась медленно, изучающе. Она прошла вдоль окна – от одного края до другого, – и Мария слышала, как скрипят доски, прибитые снаружи. Не громко, не настойчиво – просто доски гнулись под тяжестью того, что стояло за ними.

– Ма-а-а-рий-ка-а-а…

Голос пришёл не извне. Он родился внутри комнаты, как будто кто-то прошептал ей прямо в ухо, обдав затылок холодным, влажным дыханием. Мария дёрнулась, вжав голову в плечи, но рядом никого не было. Только тень на занавеске, которая вдруг вытянулась вверх, становясь ещё выше, ещё тоньше, ещё более неправильной.

– Я зна-а-аю, ты смо-о-отри-и-ишь…

Голос был тот же, что и прошлой ночью – тягучий, сладкий, неестественно правильный. Но теперь в нём появилось что-то новое. Нетерпение. И голод.

Мария почувствовала это кожей – как тот, кто стоит за окном, ждёт. Не просто стоит, а ждёт, когда она сделает что-то. Подойдёт ближе. Выглянет в щель. Или просто ответит.

– Открой-и-и… – прошептал голос, и в этом шёпоте послышался смех – сухой, шуршащий, как прошлогодняя листва. – Я не тро-о-о-ну…

Оберег на груди стал обжигающе горячим. Мария вскрикнула – не от страха, а от боли, потому казалось, что к груди прижали раскалённый уголёк. Она рванула шнурок, чтобы снять мешочек, но пальцы не слушались, путались в узле.

– Не снимай, – голос матери прозвучал резко, как удар.

Мария не слышала, как открылась дверь. Не видела, как мать вошла в комнату. Она просто оказалась рядом – сильная, твёрдая, совсем не похожая на ту женщину, которая молча перебирала вещи днём.

Людмила Петровна схватила дочь за руку, оторвала её от оберега.

– Не снимай, – повторила она, и в голосе её было что-то, что заставило Марию замереть. – Он бьёт через оберег. Чувствует, что ты закрыта. Хочет, чтобы ты сняла.

– Больно…

– Знаю. Но снимешь – будет больнее. Во сто крат. Терпи.

Мать поднялась, подошла к окну. Она не смотрела на занавеску – она смотрела в щель между досками, в ту самую узкую полоску, через которую ещё днём пробивался серый свет. Сейчас в щели было только чёрное.

– Слышишь меня? – сказала мать громко, обращаясь не к Марии, а к тому, что было за окном. – Уходи. Здесь тебе нечего брать. Дом крещёный, порог крещёный, стены крещёные. Не войдёшь.

Тень на занавеске дёрнулась.

Это было похоже на судорогу – силуэт сжался, выгнулся дугой, распался на несколько частей и снова собрался в одно целое. И в этот момент Мария увидела – или ей показалось? – что в этой тени есть лицо.

Не глаза, не нос, не губы – просто пустота, которая имела форму лица. И в этой пустоте горело два пятна. Зелёные. Холодные. Они смотрели не на мать, стоящую у окна, – они смотрели на неё, на Марию, сквозь мать, сквозь стены, сквозь заколоченные доски.

– Не твоя, – сказала мать, и голос её стал низким, почти мужским. – Не тебе её звать. Не тебе её брать. Иди своей дорогой. Здесь граница.

Тень метнулась.

Быстро, как пламя на ветру, она скользнула по занавеске от одного края до другого, и ткань заколыхалась, будто от сильного порыва, хотя в комнате по-прежнему не было ветра. А потом – тишина.

Оберег на груди Марии перестал жечь. Он остыл так же внезапно, как нагрелся, и теперь висел холодный, тяжёлый, чужой.

Мать постояла у окна ещё минуту, прислушиваясь. Потом медленно отошла, опустилась на край кровати. Руки у неё дрожали.

– Ушёл, – сказала она тихо. – На сегодня.

– Что это было? – голос Марии прозвучал чужим, тонким, как у маленькой девочки.

– Леший. Вернее, его… тень. Самое слабое его проявление. Он пробует границы. Проверяет, кто помнит, а кто забыл. Кто защищён, а кто открыт.

– Но он… он говорил со мной. Звал.

– Он будет звать. Каждую ночь. Будет приходить в разном обличье. Сегодня – тень на занавеске. Завтра – голос из стены. Послезавтра – лицо в стекле. Он терпеливый. Он ждёт, когда ты ошибаешься.

– А если я ошибусь?

Мать посмотрела на неё. В темноте Мария не видела её лица, но чувствовала – взгляд тяжёлый, как земля на свежей могиле.

– Тогда он войдёт. И ты выйдешь. В лес. И назад не вернёшься. Или вернёшься, но уже не ты.

Мария сжала в кулаке оберег. Он был холодным, но в этом холоде чувствовалась какая-то… защита. Как стена, которая отделяет её от того, что ждёт снаружи.

– Мам, а ты… ты раньше с ним сталкивалась?

Людмила Петровна молчала долго. Так долго, что Мария уже не ждала ответа. Но мать сказала – тихо, почти неслышно:

– Да. Когда была маленькой. В эту же деревню приходил. Только тогда он был слабее. Или мы были сильнее. Не знаю. Бабка моя – твоя прабабка – она его держала. Оберегами, заговорами, своей кровью. Держала тридцать лет. Пока жива была – лес не подходил к околице. А как умерла…

Она замолчала, и Мария поняла, что больше она ничего не скажет. По крайней мере – сегодня.

– Спи, – сказала мать, поднимаясь. – Я буду в коридоре. Если услышишь что-то – не зови меня. Не говори вслух ничего. Просто молчи и держи оберег.