Вячеслав Гот – Кто убил леди в библиотеке? (страница 3)

И тут он заметил.

На четвертой странице третьего акта, в сцене, где Гамлет говорит с Офелией, кто-то — тем же почерком, что и на полях Диккенса — подчеркнул одну строчку. Не карандашом. Не пером. Ногтем. Едва заметная бороздка на бумаге, видимая только при косом свете.

Мортон наклонился, почти коснувшись носом страницы, и прочитал:

«У нас есть и мысли, и дела, и у нас есть тени, и у нас есть всё, что есть у других людей».

Он не понял. Медленно перечитал еще раз. И вдруг — как вспышка, как молния среди ясного неба — его осенило.

Тени.

То же слово, что сказала миссис Блэквуд. «Тени прошлого». И Дороти говорила о тенях. И Сесилия говорила о тенях. И сам сэр Реджинальд, хоть и не вслух, но его лицо, когда упоминали прошлое, становилось тенью само по себе.

Маргрейв.

Это имя что-то значило. И письмо, о котором говорил сэр Реджинальд по телефону, тоже что-то значило. А может быть, леди Эвелин нашла это письмо. Может быть, она нашла его именно в библиотеке — спрятанным за одной из дубовых панелей, где инспектор нащупал крошечное отверстие.

Мортон вскочил, едва не опрокинув стул. Ему нужно было вернуться в библиотеку. Нужно было снять эту панель, найти тайник, найти письмо — или что там было — и наконец понять, почему леди Эвелин Харрингтон, образец добродетели и сдержанности, умерла с книгой в руках, отсылая сыщиков к Шекспиру.

Он уже взялся за дверную ручку, когда в дверь постучали — настойчиво, почти панически.

— Инспектор! — Голос Сесилии Грей, задыхающийся, срывающийся. — Инспектор, пожалуйста, откройте! Она... она снова здесь. Я видела её тень. Тень леди Эвелин. На лестнице. Она... она идет к библиотеке!

Мортон распахнул дверь. Сесилия стояла на пороге, босая, в ночной рубашке, с распущенными волосами и безумными глазами. Её трясло.

— Успокойтесь, — твердо сказал Мортон, беря её за плечи. — Теней не существует. Есть только живые и мертвые. А мертвые, мисс Грей, — он заглянул ей в глаза, — не возвращаются по лестницам.

— Возвращаются, — прошептала Сесилия. — Если им есть что сказать.

И в этот момент — снизу, из библиотеки — раздался звук. Тяжелый, глухой удар, словно упала книга. Или словно что-то — или кто-то — передвинул стул.

Мортон отпустил девушку, выхватил фонарик и рванул вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

Библиотека была пуста.

Никого. Только жёлтая лента, только мел на полу, только запах старой бумаги и воска. Но стул у камина — тот самый, что стоял ровно в полуметре от контура тела — был сдвинут. Кто-то сидел на нем. Совсем недавно.

И на сиденье — полицейское уже успело снять отпечатки, но Мортон всё равно знал, что не найдет их, потому что этот стул был очищен намеренно, тщательно, почти с любовью — лежала маленькая засушенная роза.

Алая.

Точно такая же, как та, что нашли между страницами Диккенса.

Мортон медленно выпрямился. В голове у него щелкнуло, и разрозненные кусочки — Шекспир, письмо, тени, ключ, подчеркнутая фраза, имя Маргрейв — начали складываться в картину. Пока еще мутную, пока еще не полную, но уже пугающе реальную.

Он подошел к дубовой панели. Достал нож. Надавил.

На этот раз панель поддалась.

За ней была пустота. И в этой пустоте — конверт. Пожелтевший, надорванный по краю, без обратного адреса, но с именем на лицевой стороне.

«Эвелин».

Мортон взял конверт дрожащими пальцами. Он знал, что делает шаг, после которого пути назад не будет. Это письмо либо всё объяснит, либо всё запутает окончательно.

Он открыл его.

И замер.

Внутри лежал не лист бумаги. Внутри лежала фотография. Старая, выцветшая, по краям обгоревшая, но всё еще различимая. На ней были две молодые женщины в белых платьях — лето, сад, смех. Одна — без сомнения, леди Эвелин, только с темными волосами и открытым лицом. Другая...

Мортон присмотрелся.

Другая была миссис Дороти Блэквуд. Только моложе. Только веселее. Только с рукой, лежащей на плече третьего человека на снимке — молодого мужчины, чье лицо было аккуратно вырезано ножницами, оставив дыру в виде пустоты, в которую можно было вписать любое имя.

Джереми Маргрейв, например.

Мортон убрал фотографию обратно в конверт, засунул конверт во внутренний карман пальто и вышел из библиотеки. Пустые коридоры Ривенхолла смотрели на него сотнями глаз с портретов предков.

Тени на дубовых панелях танцевали свой беззвучный танец.

Дождь наконец прекратился.

Но настоящее безумие только начиналось.

Глава 5. Алиби безупречного вдовца

Инспектор Мортон не спал третьи сутки. Под глазами залегли фиолетовые тени, пальцы пахли табаком и старым кофе, а в голове вертелась одна и та же мысль: если муж не убийца, то кто? И оборотная сторона: если муж убийца, то почему так чисто?

Сэр Реджинальд Харрингтон был идеальным подозреваемым — ровно настолько, чтобы казаться невиновным. Богат, влиятелен, холоден. Женат двадцать лет. Ни слухов о разводе, ни скандалов, ни сплетен. Их брак напоминал идеально отполированный камень — холодный, гладкий, безупречный на вид. Но Мортон знал: под каждым таким камнем живут твари. Вопрос только — насколько они опасны.

Он вызвал сэра Реджинальда для официальной беседы в малую гостиную — комнату с бледно-зелеными стенами, где леди Эвелин принимала доктора и штрафовала прислугу. Здесь не было камина, и воздух стоял сырой, как в погребе.

Вдовец вошел ровно в назначенное время — ни минутой раньше, ни позже. Черный костюм безупречно сидел на его сухой, поджарой фигуре. Траурная повязка на рукаве — единственная уступка эмоциям. Он сел в кресло напротив Мортона, положил руки на подлокотники и замер. Живая статуя.

— Я слушаю, инспектор.

Мортон раскрыл блокнот. Он решил начать издалека — с того, что не вызывает подозрений, чтобы потом ударить туда, где больно.

— Сколько времени вы были женаты, сэр Реджинальд?

— Двадцать лет, три месяца и одиннадцать дней. — Ответ прозвучал так быстро, будто вдовец только и ждал этого вопроса. — Я помню, потому что Эвелин любила отмечать каждую годовщину. Даже малые.

— Счастливый брак?

Пауза. Секунда. Две. Три. Именно столько нужно было человеку, который не хочет лгать, но и не может сказать правду.

— Достаточно счастливый, чтобы не искать счастья на стороне. Достаточно несчастливый, чтобы иногда жалеть об этом.

Мортон поднял бровь. Честно. Неожиданно честно для человека его круга.

— У вас были романы?

— Нет.

— У неё?

Реджинальд посмотрел инспектору прямо в глаза. Взгляд у него был тяжелый, как свинцовая гиря.

— Эвелин была слишком умна для романов. И слишком горда. Она бы скорее убила любовника, чем позволила себе влюбиться. В этом, знаете ли, есть своя трагедия.

Мортон кивнул, делая вид, что записывает что-то важное. На самом деле он рисовал в блокноте закорючки, потому что все его внимание было приковано к лицу сэра Реджинальда — каждой морщине, каждому микродвижению губ.

— Расскажите о вечере убийства.

— Я уже рассказывал вашим людям.

— Расскажите мне. Лично. С начала до конца.

Вдовец вздохнул — медленно, глубоко, как человек, которого заставляют пережевывать уже прожеванное.

— Ужин закончился около девяти. Мы перешли в гостиную. Картер подал кофе. Я выпил одну чашку, потом вторую. Эвелин пила чай — она не любила кофе по вечерам. Примерно в половине десятого она сказала, что хочет взять книгу из библиотеки. Я предложил послать горничную. Она отказалась.

— Почему?

— Потому что Эвелин никогда никого никуда не посылала. Она считала, что, если нужно что-то сделать, лучше сделать самой. Особенно когда речь шла о её книгах.

— И она ушла?