Вячеслав Гот – Контракт с ледяным драконом на тысячу лет (страница 6)

– Знаю, – сказала я. – Поэтому не отдам.

Я поднесла кинжал к своей руке – к той, где была вязь. Лезвие блеснуло в свете умирающего круга.

– Что ты делаешь? – прошептал он.

– Доказываю, – ответила я. – Что ты не единственный, кто умеет платить.

Я полоснула по вязи. Лезвие вошло в кожу легко, как нож в масло, и я почувствовала боль – острую, живую, настоящую. Из пореза хлынула кровь. Красная, человеческая, горячая.

И вязь на моём запястье… изменилась.

Ледяные буквы поплыли, перестраиваясь, переписываясь, превращаясь во что-то новое. Я не знала, что именно я сделала – я просто хотела остановить его. Хотела, чтобы он не жертвовал собой. Хотела…

– Ты переписала контракт, – сказал Айзексар, глядя на мою руку расширенными глазами. – Ты переписала его своей кровью. Без круга. Без жертвы. Без теней. Как ты это сделала?

Я посмотрела на свою руку. Кровь всё ещё текла, но вязь больше не была только ледяной. Теперь в ней горел красный огонёк – мой, человеческий, ведьмовский. Тот, который я считала навсегда потерянным.

– Я не знаю, – честно ответила я. – Просто… не хотела, чтобы ты страдал.

Тени в креслах взвыли. Семеро мёртвых братьев поднялись в воздух и разлетелись в разные стороны, как листья на ветру. Круг под ногами погас окончательно. Кинжал в моей руке рассыпался в пыль – серебряную, холодную, мёртвую.

Айзексар стоял посреди опустевшего зала и смотрел на меня. Его крылья медленно сложились. Чешуя исчезла с кожи. Рост уменьшился до обычного человеческого.

Он снова стал просто драконом в человеческом обличье. Но в его глазах было что-то новое.

Не лёд.

Не тоска.

Удивление. Чистое, детское, беспомощное удивление.

– Ты спасла меня, – сказал он. – От меня самого.

– Не благодари, – ответила я, зажимая рану на руке. – Я сделала это не для тебя.

– А для кого?

Я посмотрела на него. На его белые волосы, на скулы, где только что блестела чешуя, на глаза, которые стали чуть теплее, чем минуту назад.

– Для себя, – сказала я. – Чтобы доказать себе, что я не жертва. Что я могу выбирать. Даже в этом аду.

Он подошёл ко мне. Осторожно взял мою раненую руку. Провёл пальцами по вязи, и я почувствовала, как лёд под его прикосновением становится теплее.

– Теперь ты можешь выбирать, – тихо сказал он. – Контракт переписан твоей кровью. Ты свободна. Можешь уйти в любую минуту. Можешь остаться. Можешь активировать Сердце – или не активировать. Решение за тобой.

– Правда? – спросила я, не веря.

– Правда. – Он отпустил мою руку и сделал шаг назад. – Я не буду тебя держать. Никогда больше.

Я смотрела на него. На дракона, который триста лет ждал меня, обманул меня, женился на меня, а потом чуть не убил себя, чтобы дать мне свободу.

И я не знала, что выбрать.

Уйти? Остаться? Умереть через сто лет – или жить вечность рядом с тем, кого я боялась полюбить?

Я выбрала то, что было страшнее всего.

– Я останусь, – сказала я. – Не навсегда. Не потому, что люблю. Не потому, что боюсь. А потому, что хочу узнать, кто ты на самом деле. Без льда. Без контракта. Без масок.

Он посмотрел на меня. И улыбнулся – впервые за всё время не холодно, не насмешливо, а растерянно и почти по-человечески тепло.

– Будь осторожна, Элира, – сказал он. – Под масками может не оказаться ничего.

– Это мы ещё посмотрим, – ответила я.

Холодная ночь в тронном зале закончилась. Но что-то только начиналось – то, чему я не решалась дать имя.

То, что пахло не льдом и снегом, а кровью.

Моей кровью.

Которую я пролила за дракона, ещё не зная, люблю ли его.

Глава 6. Моя жена до конца эпохи

Утро после ночи в тронном зале было самым странным из всех, что я провела в Врайхейме.

Я проснулась не от холода – впервые за две недели мне было почти тепло. Под боком, там, где кристальная постель обычно обжигала сквозь тонкое платье, теперь лежало что-то мягкое. Я приоткрыла глаза и увидела мех. Белый, густой, с длинным ворсом, который пах лесом и снегом. Его не было вчера.

Я села. На прикроватной тумбе стоял завтрак – не обычная постная каша, которую слуги оставляли в первые дни, а горячий травяной отвар, свежий хлеб, мёд в серебряной плошке и маленький пирог с ягодами. Ягод в Врайхейме не было. Я знала это точно – я обошла все кладовые в поисках чего-нибудь съедобного, кроме замёрзшего мяса и сухарей.

Кресло у двери пустовало. Но на сиденье лежала записка – первая, которую я видела от него. Бумага была тонкой, почти прозрачной, и буквы на ней не были написаны чернилами. Они были выцарапаны – осторожно, словно автор боялся сломать хрупкий лист.

«Сегодня я покажу тебе долину. Надень тёплое. Айзексар».

Я перечитала записку три раза. Потом отложила и посмотрела на свою руку – ту, где вчера полоснула кинжалом. Рана затянулась. Вместо неё на коже осталась тонкая белая полоска, а вязь изменилась окончательно: ледяные буквы теперь переплетались с красными, и те, и другие пульсировали в ритме моего сердца.

Моего. Не его. Контракт больше не диктовал, как мне дышать.

Тёплого платья в моём гардеробе не было. В шкафу, который слуги пополнили в мой первый день здесь, висели только тонкие серебристые одежды – красивые, но бесполезные против ветра, который гулял по коридорам Врайхейма. Я выбрала самую плотную из них, накинула на плечи мех, который нашла на постели, и вышла.

Айзексар ждал у главного входа. Он был в человеческой форме, но я уже научилась замечать детали, которые выдавали в нём дракона: слишком прямой пробор в белых волосах, слишком острые скулы, слишком долгий взгляд, который он задерживал на мне на секунду дольше, чем положено.

– Ты не поел, – сказала я, потому что нужно было что-то сказать, а всё остальное казалось слишком важным для утра.

– Драконы не едят каждый день, – ответил он. – Раз в неделю достаточно.

– Тогда зачем ты каждое утро завтракаешь со мной?

Он не ответил. Просто открыл дверь, и ледяной ветер ударил в лицо, заставив меня зажмуриться.

Долина, которую он обещал показать, оказалась не той, где я видела его драконью форму в первую ночь. Мы пошли в другую сторону – через западный мост, который в прошлый раз был скрыт туманом. Теперь туман рассеялся, и я увидела то, что пряталось за ним.

Лес.

Не мёртвый, не ледяной – настоящий. Сосны с зелёными иголками, покрытые инеем, но живые. Берёзы с белыми стволами, тонкие, как свечи. Тропинка, выложенная камнем, который не был льдом. И в конце тропинки – озеро. Чёрное, как ночное небо, но не замёрзшее. По его поверхности ходили круги – кто-то плескался в глубине.

– Это место не подчиняется проклятию, – сказал Айзексар, идя впереди. Его шаги не оставляли следов на снегу – он ступал так легко, будто ничего не весил. – Островок жизни посреди смерти. Я создал его для… – он запнулся. – Для того, кто придёт.

– Для меня? – спросила я.

– Для надежды, – ответил он. – Не уточнял, для кого именно.

Мы сели на берегу. Лёд под ногами не трескался – он был старым, толстым, надёжным. Айзексар смотрел на озеро, я смотрела на него. И молчала, потому что не знала, какие слова уместны между похитителем и жертвой, между драконом и ведьмой, между двумя существами, которые вчера чуть не убили себя ради друг друга.

– Расскажи мне о своей семье, – попросила я наконец. – О братьях. О тех, кто сидел в креслах.

Он вздрогнул. Едва заметно – чуть напряглись плечи, чуть сжались пальцы на колене. Но я заметила.

– Они умерли не в битве, – сказал он после долгого молчания. – Не от болезни. Не от старости. Они умерли от одиночества.

– Как можно умереть от одиночества?

– Ледяные драконы не могут жить без привязки. Нам нужен кто-то, кто будет рядом. Не обязательно любить – достаточно просто присутствовать. Мой старший брат, Эйнар, прожил двести лет после того, как его жена умерла. Он разговаривал с её портретом каждый день. А потом просто перестал дышать. Никто не нашёл ран. Никто не нашёл яда. Он сел в своё кресло, закрыл глаза и умер. Потому что больше не видел смысла.

– А остальные?

– Младшие умирали быстрее. Фреир – через пятьдесят лет после того, как его семья погибла в кораблекрушении. Сигурд – через двадцать, когда его невеста выбрала другого. Торбранд – через год, когда его драконий кристалл разбился вдребезги от горя. Я не знаю, что он потерял. Он не сказал. Просто лёг на пол тронного зала и рассыпался на льдинки.