Вячеслав Гот – Контракт с ледяным драконом на тысячу лет (страница 8)

Лёд. Но не тот, от которого мёрзнут пальцы. Тот, от которого хочется прижаться и не отпускать.

Он проснулся мгновенно. Глаза распахнулись – белые, вертикальные зрачки сузились, чешуя проступила на скулах за долю секунды. Он схватил меня за запястье – не больно, но крепко, как будто я была врагом, атаковавшим во сне.

– Тихо, – сказала я, хотя сердце ушло в пятки. – Это я. Твоя жена, помнишь?

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом зрачки расширились, чешуя исчезла, хватка ослабла.

– Элира, – выдохнул он. – Прости. Я не…

– Привык, что кто-то трогает тебя во сне, – закончила я. – Знаю. Ты говорил.

Он сел на постели, провёл рукой по лицу, и я заметила, что его пальцы дрожат. Мелко, едва заметно – но дрожат. Ледяной дракон, который не знает ни жалости, ни любви, дрожал после того, как я коснулась его щеки.

– Который час? – спросил он хрипло.

– Понятия не имею. В этом замке нет ни одних часов.

– Я уберу это, – сказал он, вставая. – Часы. Ты права. Это неуважение – не знать, сколько времени ты здесь провела.

– А сколько я здесь провела?

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вину.

– Двадцать три дня.

Я присвистнула. Всего двадцать три? Мне казалось – год. Или вечность. Или что-то среднее между ними.

– Сегодня первый завтрак, – сказал Айзексар, надевая сюртук (он спал в тонкой белой рубашке, и я старательно делала вид, что не замечаю, как она облегает его плечи). – Настоящий. Не тот, что приносят слуги.

– А какой тогда?

– Тот, который приготовлю я.

Я не знала, что меня удивило больше – что дракон умеет готовить или что он вообще признаёт существование еды помимо того минимума, который необходим для выживания. Но я промолчала и пошла за ним.

Кухня в Врайхейме оказалась огромной. Не меньше тронного зала, с печами, которые топились не дровами, а магией – голубое пламя лизало чугунные стенки, не давая тепла, но каким-то образом нагревая воду. Айзексар ходил между столами уверенно, как человек, который делал это тысячу раз. Доставал продукты из ледяных шкафов, резал овощи (я даже не знала, что в Врайхейме есть овощи), взбивал яйца в огромной миске.

– Садись, – сказал он, кивнув на деревянный стол у окна. Окно было единственным на всей кухне, и через него был виден лес – тот самый, с соснами и чёрным озером.

Я села. Смотрела, как он готовит. В его движениях не было суеты – только спокойная, древняя уверенность существа, которое не привыкло торопиться. Он переворачивал блин (ледяной дракон пёк блины!) с такой грацией, будто это был ритуал, а не завтрак.

– Когда ты научился готовить? – спросила я.

– Триста лет назад, – ответил он, не оборачиваясь. – Когда понял, что слуги не умеют делать ничего съедобного. Они призраки. У них нет вкуса.

– Твои слуги – призраки?

– Духи замка. Бывшие обитатели. Они умерли вместе с моим родом, но не захотели уходить. Я разрешил им остаться. Взамен они прибираются и охраняют Врайхейм. Но готовить они не умеют. Никогда не умели.

Он поставил передо мной тарелку. Горячие блины с мёдом, ягодный соус (откуда в Врайхейме ягоды? я не стала спрашивать), чашка травяного отвара, от которого пахло летом. Настоящим летом, которого я не видела уже почти месяц.

– Это ты создал? – спросила я, показывая на ягоды. – Магией?

– Нет, – ответил он, садясь напротив. – Я вырастил их. В оранжерее, которую ты ещё не видела. Ледяные драконы могут создавать жизнь там, где она невозможна. Это наш единственный дар, который не связан со смертью.

Я попробовала блин. Он был горячим, мягким, сладким – идеальным. Я не ела ничего подобного с того дня, как оказалась в Врайхейме. Слуги приносили только холодное мясо, пресные лепёшки и воду. А это было… это было как возвращение домой. В тот дом, которого у меня больше не было.

– Почему ты не готовил раньше? – спросила я, прожёвывая. – Зачем ты кормил меня этой гадостью три недели?

Айзексар опустил глаза. В его тарелке тоже были блины, но он не притронулся к ним – просто смотрел на них, как будто видел впервые.

– Я не знал, заслужил ли право кормить тебя по-человечески, – тихо сказал он. – Я обманул тебя. Похитил. Запер. Заставил подписать контракт. Я думал… если я буду добрым, это будет лицемерием. Как будто я пытаюсь купить твоё прощение едой.

– А теперь?

– Теперь ты переписала контракт. Теперь ты свободна. Теперь ты остаёшься по своей воле. И если я накормлю тебя горячим завтраком – это не будет подкупом. Это будет просто… завтраком.

Я смотрела на него. На дракона, который триста лет ждал меня, обманул меня, а теперь боялся накормить меня блинами, потому что это было бы «нечестно». И я поняла, что пропадаю.

Не в смысле «влюбляюсь». В смысле – перестаю видеть в нём чудовище. Вижу только мужчину. Странного, холодного, опасного, но всё же мужчину, который не знает, как быть нормальным, потому что забыл это много веков назад.

– Спасибо, – сказала я. – За завтрак. За то, что не стал лицемерить. За то, что сказал правду.

Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то тёплое – на секунду, не дольше. Потом он снова стал ледяным драконом, который не знает ни жалости, ни любви.

Но я уже видела трещину. И знала, что буду расширять её. Медленно. Осторожно. Как артефакторша, которая умеет вскрывать самые сложные магические узлы.

После завтрака он повёл меня в оранжерею. Она находилась в восточном крыле замка, которое я считала замурованным. Стены здесь были не изо льда – из стекла. Толстого, магического, которое не пропускало холод. Внутри росли цветы. Настоящие. Розы, лилии, пионы – и ещё сотни, названий которых я не знала. Все они цвели, хотя за окнами была вечная зима.

– Это сделал мой старший брат, – сказал Айзексар, касаясь лепестка белой розы. – Эйнар. Тот, который умер от одиночества. Он создал эту оранжерею для своей жены. Она любила цветы. После её смерти он не мог смотреть на них, но и уничтожить не решался. Я сохранил оранжерею. В память о том, что драконы умеют не только разрушать.

Я прошла между грядками. Воздух здесь был влажным, тёплым, пах землёй и жизнью – так не похоже на остальной Врайхейм, что у меня защипало в носу.

– Ты скучаешь по нему? – спросила я.

– Каждый день, – ответил Айзексар. – Он был единственным, кто понимал меня. Мы были близнецами. Не внешне – внешне мы были разными, как лёд и пламя. Но внутри… внутри мы были одним целым. Когда он умер, часть меня умерла вместе с ним.

– Та часть, что умела любить?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Да, – сказал он. – Та часть, что умела любить.

Мы стояли в оранжерее, среди цветов, которые создал мёртвый дракон для своей мёртвой жены, и я чувствовала, как между нами растёт что-то новое. Не любовь – ещё нет. Не дружба – слишком мало времени. Но что-то, чему я не знала названия.

– Научи меня готовить, – попросила я, чтобы разорвать тишину.

Он удивился.

– Зачем?

– Чтобы я могла приготовить тебе завтрак. Ты умеешь. Я пока нет. В моей мастерской не было печки – только артефакты и магия. А магию у меня отняли. Придётся учиться по-человечески.

Он долго смотрел на меня. Потом протянул руку.

– Идём, – сказал он. – Я покажу тебе, как месить тесто. Это сложнее, чем кажется.

Я взяла его за руку. Ледяную, холодную, но живую. И пошла за ним – на кухню, в этот странный день, который начался с блинов и продолжился цветами.

Первый завтрак с чудовищем закончился. Но я знала, что за ним будет второй. И третий. И сотый.

Потому что ледяные драконы не отпускают своё. Никогда.

А я, кажется, перестала хотеть быть отпущенной.

Глава 8. Ледяной поцелуй вместо клятвы

На сороковой день в Врайхейме я впервые увидела его дракона в полной красе.

Это случилось ночью – или тем, что здесь называлось ночью. Я проснулась от того, что постель рядом была пуста. Айзексар исчез, но вязь на моём запястье пульсировала ровно и спокойно – он был где-то рядом, совсем близко, но не в замке.

Я накинула мех и вышла на террасу.

Он парил над долиной.

Не летел – парил. Крылья его были распахнуты на всю ширину, и каждое движение создавало вихри снега, которые кружились вокруг него, как живые. Чешуя переливалась в темноте – не белая, как я думала раньше, а серебряная, с голубыми прожилками, которые пульсировали в такт его дыханию. Глаза горели белым светом, и из пасти, когда он выдыхал, вырывались не клубы пара, а настоящие звёзды – мелкие, холодные, рассыпающиеся в воздухе, не долетая до земли.

Он был прекрасен. Не красивой красотой портрета или скульптуры – страшной, древней красотой стихии. Как буран. Как ледник, который ползёт по долине, не спрашивая разрешения. Как смерть, которая приходит не тогда, когда её ждут, а тогда, когда ей вздумается.