Вячеслав Гот – Дело о фальшивых ассигнациях (страница 2)
Громов поймал ее за рукав, мягко, но настойчиво:
– Позвольте взглянуть, сударыня.
Старуха испуганно обернулась, увидела форменную шинель и вовсе перепугалась:
– Ваше благородие, я ничего такого… Это деньги, самые настоящие! Мне сын из полка прислал, он там служит, он не мог…
– Я не затем, голубушка. Покажите-ка.
Он взял ассигнацию, повертел, посмотрел на свет. Та же история – слишком белая бумага, расплывчатые водяные знаки. Только теперь он заметил еще кое-что: цифры в углах пропечатаны чуть жирнее, чем надо, и с легким сдвигом.
– Где взяли, говорите?
– Сын прислал, ваше благородие, с оказией. Из Пскова, кажись. Третьего дня получила. Думала, к празднику приодеться, а тут вон оно что…
– Сын в каких войсках служит?
– В пехотном, батюшка, в пехотном. Я точнее не скажу, он пишет редко.
Громов вернул купюру, достал из кошелька три серебряных рубля:
– Возьмите, сударыня. Купите что хотели. А ассигнацию эту мне оставьте. Почем зря не тревожьтесь – разберемся.
Старуха всплеснула руками, закрестилась, попыталась отказаться, но Громов уже шел дальше, пряча фальшивку в бумажник – вторую за два дня.
У питейного заведения «Венеция», что на углу Сенной и Садовой, толпился народ. Громов зашел внутрь, заказал у стойки чайник чаю и прислушался. В трактирах всегда говорили громче, чем следовало.
– …а мой свояк, он в лавке сидельцем, сказывал – вчера купец Прянишников пять тысяч фальшивых сдал в банк, так те всю ночь проверяли, чуть ли не под арест его не взяли…
– Это что! В Гостином дворе, слышь, третьего дня англичанина какого-то скрутили. Тоже с бумажками. А он кричит – дипломат, говорит, неприкосновенность…
– Англичане, они ить могут. Им лишь бы Россию ослабить. После Крымской-то кампании они на нас зуб точат.
– Не, мужики, тут не англичане. Тут свои шалят. Я слышал, в Департаменте, где деньги печатают, чуть ли не половина чиновников под подозрением…
Громов сделал глоток чая – дешевого, с дымком, но горячего. Трактирный половой, шустрый парень с засаленной салфеткой через плечо, крутился рядом, явно примечая необычного посетителя.
– Эй, любезный, – окликнул его Громов. – Подь-ка сюда.
Половой подлетел мгновенно:
– Чего изволите, ваше благородие?
– Чай хорош. Скажи-ка, давно у вас такие разговоры ходят? Про деньги фальшивые?
Половой замялся, оглянулся на хозяина, но Громов положил на стол серебряный пятак – и парень заговорил охотнее:
– Да уж с седмицу, ваше благородие, а то и поболи. Сперва только шептались, а теперь уж и вслух. Вчерась вон купец Апраксинского двора, известный человек, при всем честном народе кричал, что лучше товар в долг отдаст, чем бумажки принимать. Лавки закрывать начали, которые победнее. Боятся разориться.
– А ты сам сталкивался?
– Грешен, ваше благородие. – Половой понизил голос. – Третьего дня взял у гостя десять рублей сдачу дать. А гость тот, видать, и не знал. Мне потом хозяин указал – гляди, говорит, дурак, это ж липа. Я и отдал потом свои кровные, чтобы не уволили.
– Гостя того запомнил?
– Да где там. Народу – тьма. Одет прилично, в сюртуке, с усиками. Может, офицер в отставке, а может, и приказный какой. Не разобрал.
Громов допил чай, поднялся. У двери задержался, бросил взгляд на трактирную стойку, над которой висел портрет государя в дешевой рамке. Интересно, знают ли там, в Зимнем, что творится на Сенной?
Следующие три часа он провел, переходя от лотка к лотку, от лавки к лавке. С полсотни опрошенных торговцев, с десяток извозчиков, несколько приказчиков из Гостиного двора. Картина вырисовывалась тревожная.
Фальшивые деньги всплывали по всему городу. Не пачками – поодиночке, по две-три купюры. Двадцать пять рублей, пятьдесят, реже – сто. Крупные суммы никто не решался сбывать за раз – слишком рискованно. Но эти капли, падающие в воду каждый день, уже начинали расходиться кругами.
– Я тебе так скажу, начальник, – грузный мясник вытер окровавленные руки о фартук и оперся о колоду. – Мне эти бумажки и даром не нужны. Я товар даю – я мясо режу, кровь проливаю. А мне за это – крашеную бумажку? Нет уж. Либо серебро, либо расчет по знакомству.
– А если покупатель с полицией придет? – поинтересовался Громов.
Мясник усмехнулся в прокуренные усы:
– А пусть приходит. Я закон не преступаю. Я отказываюсь от подозрительной купюры – мое право. А ежели купюра настоящая, так пусть в банке обменяет на серебро, тогда и приходить.
Логика в этом была. Банки, к слову, тоже захлебывались от наплыва желающих обменять бумажные деньги на монету. Очереди выстраивались с раннего утра, курсисты и биржевые маклеры только разводили руками – курс ассигнаций пополз вниз, хотя официально он оставался неизменным.
К вечеру Громов добрался до чайной на углу Гороховой, где у него была назначена встреча с агентом из числа мелких торговцев. Митрофан, старый знакомый, торговавший вразнос пряниками и баранками, уже ждал его в углу, прихлебывая жидкий чай из блюдца.
– Здорово, Митрофан, – Громов сел напротив, взял предложенный калач. – Что слыхать?
– Плохое слыхать, Алексей Иваныч, плохое. – Митрофан, сморщенный мужичонка с хитрыми глазами, понизил голос до шепота. – Фальшивки эти не просто так по городу плывут. Их много. Очень много. И не сбоку они приходят, а сверху.
– Это как понимать?
– А так. Есть у меня знакомец один, при Дворе служит, мелкой сошкой, но уши везде держит. Сказывает – в высоких кругах переполох. Кто-то из своих, из банковских, замешан. Или даже из министерства. Без своих не обошлось, потому как бумага точь-в-точь казенная. Откуда она?
Громов вспомнил пуговицу, найденную на месте убийства ростовщика. Форменная пуговица министерства финансов.
– А народ что? Паникует?
– Паникует, Алексей Иваныч, и сильно. Купцы, которые на ярмарки собирались, товар придерживают. Боятся, что расплатиться не смогут. Извозчики уже говорят – лучше медяками берите, а бумажки побоку. В банках – столпотворение. Казначейство не успевает менять.
– А ты сам видел фальшивки? Можешь показать?
Митрофан оглянулся, полез за пазуху, достал засаленный кошель и вытряхнул на стол две ассигнации:
– Эти вот у меня третьего дня оказались. Еле сбыл потом одному простаку, себе в убыток. Смотри, начальник, на водяные знаки. Видишь, портрет государя какой-то мутный? А здесь, в уголке, цифра "50" чуть съехала. У настоящих она ровно по центру.
Громов внимательно рассмотрел, сравнил с настоящей ассигнацией из собственного кошелька. Митрофан был прав – разница была, но заметить ее мог только опытный глаз.
– Кто печатает, есть версии?
Митрофан развел руками:
– Тут, начальник, темный лес. Кто говорит – поляки шалят, после восстания зуб точат. Кто на англичан кивает – они, мол, всегда рады России напакостить. А кто и на своих – дескать, не без участия высоких чинов. Вон в Сенате, говорят, такое ворочается…
Он не договорил, махнул рукой и допил чай.
Громов сидел молча, перебирая в голове увиденное и услышанное. Тихая паника – именно так это называлось. Пока еще не кризис, пока еще не бунт, но зерна уже брошены в землю. Если пустить дело на самотек, через месяц-другой доверие к бумажным деньгам рухнет окончательно. А за доверием к деньгам рухнет и доверие к государству.
– Спасибо, Митрофан. – Он оставил на столе серебряный рубль. – Если что еще услышишь – сразу ко мне. Днем и ночью.
– Будет сделано, начальник. – Митрофан спрятал монету и засобирался. – Ты уж того… поаккуратнее там. Дело это, чую, большими головами попахивает. Могут и прищемить ненароком.
– Не впервой, – усмехнулся Громов.
Он вышел на Гороховую, когда уже стемнело. Фонарщики зажгли огни, но свет их тонул в густом, липком тумане, поднявшемся от каналов. Город казался призрачным, ненастоящим – декорацией к дурному сну.
Громов шел пешком, не желая брать извозчика. Ему нужно было подумать. Ростовщик Циперсон. Фальшивые ассигнации на Сенной. Пуговица министерства финансов. Слухи о причастности высоких чинов. Слишком много нитей для одного дела. И все они вели в темноту – такую же густую, как этот октябрьский туман.
На углу Невского и Садовой его окликнули:
– Господин надзиратель! Алексей Иваныч!
Городовой Пахомов, запыхавшийся, с красным от быстрого бега лицом, подлетел к нему:
– Ваше благородие, я к вам. Там… там еще одного нашли.
– Где? Кого?
– В канаве у Литовского замка. Мужик какой-то, зарезанный. А в кармане – пачка ассигнаций. Тех самых, подозрительных. Много, ваше благородие, очень много. Рублей на тысячу, не меньше.