Вячеслав Гот – Дело о фальшивых ассигнациях (страница 3)

Громов остановился. Туман клубился у ног, лизал фонарные столбы. Где-то вдали звякнул колокольчик конки, залаяли собаки.

– Веди, Пахомов. – Голос его звучал ровно, хотя внутри все сжалось. – И никому ни слова. Понял?

– Так точно, ваше благородие. Молчок.

Они быстро зашагали в сторону Лиговки. А за спиной оставалась Сенная – с ее слухами, паникой и сотнями фальшивых рублей, расползающихся по городу, как зараза.

Глава 3. Банковский тупик

Санкт-Петербург, 3 октября 184… года

Здание Государственного банка на Садовой улице производило впечатление нерушимой твердыни. Тяжелые колонны, строгий классический фронтон, зарешеченные окна цокольного этажа – все здесь кричало о надежности, о мощи имперских финансов, о том, что деньги под защитой. Ирония судьбы заключалась в том, что именно внутри этой твердыни Громову предстояло узнать, насколько зыбкой может быть эта защита.

Утро выдалось морозным, с первым настоящим ледком на лужах. Громов шагал по Садовой, поправляя на ходу шарф, которым безуспешно пытался защититься от пронизывающего ветра. В портфеле лежали три вещественных доказательства: ассигнация ростовщика Циперсона, купюра, выменянная у старухи на Сенной, и пачка, изъятая у трупа близ Литовского замка. Последняя особенно тревожила – тысяча рублей фальшивками, и все одной серии, словно только что из-под печатного станка.

Приемная управляющего кредитной канцелярией встретила его запахом сургуча и дорогого табака. Чиновник в вицмундире, сухой и надменный, оглядел Громова с ног до головы, задержав взгляд на потертых обшлагах шинели.

– По какому делу, господин надзиратель? – спросил он таким тоном, словно Громов явился просить милостыню.

– По казенному. К статскому советнику Вейсману. От градоначальства.

Чиновник нехотя взял бумагу, прочел, поморщился, будто лимон разжевал, и кивнул в сторону дверей:

– Ждите. Доложу.

Ждать пришлось почти час. Громов сидел на жестком стуле, разглядывая портреты министров финансов в золоченых рамах и думая о том, что за этот час в городе могла всплыть еще сотня фальшивок. Наконец дверь распахнулась, и тот же чиновник процедил:

– Проходите. Статский советник вас примет.

Кабинет Вейсмана оказался неожиданно скромным для человека, заведовавшего денежным обращением империи. Никакой позолоты, никакой роскоши – только столы, заваленные бумагами, высокие шкафы с отчетами и большой сейф в углу, прикованный цепями к стене. Сам Вейсман, сутулый мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и седыми бакенбардами, поднялся навстречу.

– Громов? Сыскная полиция? – Он пожал руку крепко, по-деловому. – Садитесь. Показывайте, что принесли.

Громов выложил ассигнации на стол. Вейсман надел очки в серебряной оправе, взял первую купюру, поднес к лампе, повертел, пощупал. Потом вторую, третью, всю пачку. Лицо его становилось все мрачнее.

– Где взяли? – спросил он, не поднимая глаз.

– Первую – в кошельке убитого ростовщика. Вторую – у старухи на Сенной. Остальные – у трупа, найденного вчера у Литовского замка.

Вейсман поднял голову, снял очки, протер их платком:

– Убитого? Значит, уже и убийства пошли?

– Пока неясно, связаны ли убийства напрямую с фальшивками. Но исключать нельзя.

– Нельзя, – эхом повторил Вейсман. – Нельзя исключать ничего. Вы знаете, что это такое, Громов?

– Фальшивые ассигнации, ваше высокоблагородие. Двадцать пять, пятьдесят, сто рублей.

– Это не просто фальшивки. – Вейсман встал, подошел к окну, за которым серое небо нависало над крышами. – Это работа высочайшего класса. Смотрите.

Он вернулся к столу, разложил купюры рядом с настоящими, которые достал из сейфа.

– Бумага. Видите? Почти идентична казенной. Наша бумага для ассигнаций делается по особой технологии, с добавлением шелковых нитей. Здесь тоже есть нити, но… – он поднес к глазам лупу, – они не впрессованы в массу, а вклеены между слоями. Разница микроскопическая, но она есть.

Громов тоже склонился над купюрами. В лупу действительно было видно – шелковые волокна в фальшивке лежали чуть иначе, словно их прижали сверху, а не вварили в бумагу.

– Далее, – продолжал Вейсман. – Водяные знаки. У нас они создаются в процессе отлива бумаги, за счет разной толщины слоя. Здесь же… здесь матрица выполнена с фотографической точностью. Кто-то сумел воспроизвести рисунок до мельчайших деталей. Но знак не в глубине бумаги, а на поверхности. Его можно стереть, если потереть мокрой тряпкой. Попробуйте.

Громов провел пальцем, смоченным языком, по портрету государя. Краска чуть поплыла.

– И краска, – кивнул Вейсман. – Наша краска – особая, с секретным составом, не выцветает десятилетиями. Здесь использована обычная типографская краска, но высшего качества, заграничная. Возможно, английская или германская.

– Стало быть, подделка качественная?

– Качественная? – Вейсман горько усмехнулся. – Молодой человек, если бы не эта пачка, где все купюры одной серии, я бы мог присягнуть, что они настоящие. По отдельности их практически не отличить. Даже наши эксперты в провинции не увидят разницы. Это катастрофа.

Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину:

– Мы три дня назад получили тревожные сигналы из Риги и Вильно. Там тоже всплывают подобные купюры. А вчера пришло сообщение из Варшавы. Понимаете? Это сеть. Не просто шайка, а организованное производство с разветвленной сбытовой сетью.

– Кто способен на такое?

Вейсман остановился, посмотрел на Громова долгим, тяжелым взглядом:

– Вы хотите услышать официальную версию или мое частное мнение?

– Частное.

– Официально я должен сказать: ведется расследование, установление личностей преступников – дело времени, государство примет все меры. – Вейсман помолчал. – А по совести… по совести я скажу вам так: без своих, без людей, имеющих доступ к технологиям Экспедиции заготовления государственных бумаг, такое невозможно. Матрица, которую они использовали, – это почти идеальная копия нашей печатной формы. Почти идеальная, но не совсем. Кто-то снимал копии с оригинала. Кто-то, кто имел к нему доступ.

– В министерстве? – тихо спросил Громов.

– В министерстве, в Экспедиции, в банке. – Вейсман развел руками. – Круг людей, посвященных в детали производства ассигнаций, не так широк. Но и не так узок, как хотелось бы. Граверы, печатники, чиновники особых поручений, члены учетных комитетов… Все они под присягой, все давали подписку о неразглашении. Но, сами знаете, – он понизил голос, – честных людей много, а соблазн велик.

– Есть подозреваемые?

Вейсман вернулся за стол, выдвинул ящик, достал папку с грифом «Секретно»:

– Формально – нет. Фактически – двое. Первый: коллежский советник Заблоцкий-Десятовский, начальник отделения в Экспедиции. Полгода назад подал в отставку по болезни, уехал в свое имение под Псковом. Второй: надворный советник фон Лемке, старший гравер. Два месяца назад скоропостижно скончался от апоплексического удара.

– Удобно, – заметил Громов. – Один уехал, другой умер.

– Вот именно. – Вейсман захлопнул папку. – Но это все, что у нас есть. Официальное расследование ведет Третье отделение. Им и карты в руки. А ваша задача, Громов… – он внимательно посмотрел на сыщика, – …ваша задача ловить уличных сбытчиков и мелкую сошку. Чтобы успокоить публику. Чтобы на Сенной не бунтовали. До высоких материй вам хода нет. Поймите правильно.

Громов понял. Понял и то, что именно поэтому его сюда и привели – чтобы объяснить границы дозволенного. Вейсман был человеком системы, он знал свое место и указывал другим их места.

– Благодарю за экспертизу, ваше высокоблагородие. – Громов поднялся, пряча ассигнации обратно в портфель. – Если позволите, один вопрос.

– Задавайте.

– Убитый ростовщик Циперсон. Он мог быть связан с фальшивомонетчиками? Ну, скажем, сбывал через свою ссудную кассу подозрительные купюры?

Вейсман задумался, постучал пальцами по столу:

– Циперсон… Илья Семенович? Слышал эту фамилию. Он действительно имел дела с банком, учитывал векселя, брал ссуды под проценты. Человек был темный, но деловой. Если он и сбывал фальшивки, то скорее по неведению, чем сознательно. Слишком рискованно для человека его положения.

– А мог он знать тех, кто их печатает?

– Мог. Ростовщики знают всех. Но доказать…

Они распрощались. В приемной тот же надменный чиновник проводил Громова взглядом, полным плохо скрываемого презрения. Сыскная полиция, мелкая сошка, уличная ищейка – читалось в этом взгляде. Такие, как Громов, в эти кабинеты не вхожи.

На улице мороз усилился, ветер гнал по Садовой сухие листья. Громов остановился у подъезда, закурил, глядя на прохожих, кутающихся в шинели и шубы. Обычные люди с обычными заботами. Они еще не знают, что деньги в их карманах могут оказаться фальшивкой. Что государство, которому они доверяют, не в силах защитить их от этого.

Он достал пуговицу, найденную у трупа ростовщика. Министерство финансов. Форменная пуговица, такие носят чиновники среднего звена. Мог ли кто-то из банковских служащих быть причастен к убийству? Или пуговица потерялась случайно, зацепившись за одежду убитого в толпе?

Вопросов становилось все больше. Ответов – все меньше.

– Алексей Иваныч! – окликнули его.

Извозчик, дремавший на углу, вдруг ожил и замахал рукой. Громов подошел:

– Чего тебе?

– Барин, тут такое дело… – Извозчик оглянулся, понизил голос. – Меня тетка моя, торговка с Сенной, просила передать. Она вчерась видела, как один чиновник, из этих, из банковских, с тем мужиком разговаривал, что потом убитым нашли. У Лиговки-то. Ночью, перед самой смертью.