Вячеслав Гот – Дело о фальшивых ассигнациях (страница 4)

Громов насторожился:

– Что за чиновник? Описать может?

– Может, барин. Говорит, молодой, лет тридцати, в очках, с рыжей бородкой. Одет хорошо, шинель с бобровым воротником. Она его раньше видала – в банк ходил, стало быть, там служит.

– Где она сейчас?

– Дома она, барин. Занедужила с испугу. Просила прийти, ежели что.

– Адрес давай.

Извозчик продиктовал адрес – доходный дом на Загородном. Громов запомнил, сунул извозчику двугривенный и быстро зашагал в сторону Вознесенского проспекта.

Свидетельница. Женщина, видевшая чиновника с убитым. Если это правда, если она сможет опознать – появляется ниточка к тем, кто стоит за фальшивками. Ниточка, ведущая не на Сенную, а в высокие кабинеты. Туда, куда ему, по словам Вейсмана, хода нет.

Но Громов давно усвоил: туда, куда нет хода, можно и нужно пробираться. Осторожно, по теням, используя любую лазейку. Потому что, если этого не сделать, тихая паника на Сенной обернется настоящей бурей. И смоет не только фальшивые ассигнации, но и много чего еще.

Он шел быстро, почти бежал, лавируя в толпе. В кармане жилета грела бок пуговица – маленький медный свидетель чьей-то вины. Или чьей-то трагедии.

Загородный проспект встретил его суетой и грохотом экипажей. Доходный дом, где жила свидетельница, оказался огромным, мрачным строением с бесчисленными дворами-колодцами. Громов нырнул в арку, прошел через первый двор, второй, третий – пока не нашел нужный подъезд.

Лестница пахла кошками и кислыми щами. Темнота была такой, что приходилось ощупывать стену рукой, чтобы не свалиться в пролет. Третий этаж, дверь налево.

Громов постучал. Тишина. Постучал еще раз, сильнее.

Дверь приоткрылась, выглянула старуха в платке, с испуганными глазами:

– Кого надо?

– Полиция. Вы тетка извозчика Степана? Он послал меня.

– Ох, батюшки… – Старуха всплеснула руками, но дверь открыла шире. – Проходите, ваше благородие. Проходите. А Фроськи-то… Фроськи-то нету.

– Как нету? Где она?

– Увезли, батюшка, увезли. Сегодня утром. Приехали люди, сказали – от полиции, для допроса. Она и поехала. Собралась, села в пролетку – и все. Больше я ее не видела.

Громов похолодел:

– Кто приехал? Как выглядели?

– А кто ж их знает… Двое. Один в штатском, другой в шинели, вроде как военный. Сказали – из Третьего отделения. Фрося и поверила. Дура старая…

– Давно?

– Часа три назад, никак не больше.

Громов выругался про себя. Третье отделение? Очень может быть. А может – и нет. Может, кто-то просто воспользовался грозным названием, чтобы убрать свидетельницу. И если так – ее уже не найти. Или найти, но в канаве, как того мужика у Лиговки.

– Комнату ее покажите, – приказал он.

Старуха повела его по темному коридору, открыла скрипучую дверь. Комнатка была маленькой, бедной, но чистой. Громов оглядел убогую обстановку: железная кровать, комод, стол, икона в углу. Подошел к столу – на нем лежала раскрытая книга, церковный календарь, и…

Он замер. На столе, придавленная медным подсвечником, лежала ассигнация. Пятьдесят рублей. Та самая, подозрительно белая бумага, чуть смазанный водяной знак.

– Это откуда? – спросил он, кивая на деньги.

– А Бог его знает, – запричитала старуха. – Может, Фрося оставила. Может, те люди обронили. Я и не трогала, думала, ее деньги.

Громов осторожно взял купюру, повертел. Свежая, только из-под станка. И лежит здесь, на столе свидетельницы, которую увезли неизвестно куда.

Он спрятал ассигнацию в портфель, к остальным. Четвертая за три дня. Коллекция росла. Вместе с ней росло и чувство, что дело это – не просто уголовщина, а что-то гораздо более масштабное. Что за фальшивками, за убийствами, за исчезновением свидетелей стоит кто-то, кто умеет заметать следы быстро и чисто.

И этот кто-то, кажется, уже знает, что Громов вышел на охоту.

Глава 4. Арестант с секретом

Санкт-Петербург, 4 октября 184… года

В участке на Мойке было тихо, как в склепе. Только где-то в глубине коридора монотонно капала вода из неисправного крана да слышались тяжелые шаги ночного сторожа. Громов сидел за столом при свете керосиновой лампы, разложив перед собой четыре фальшивые ассигнации, пуговицу с мундира министерства финансов и протоколы допросов, которые не давали ровным счетом ничего.

Третьи сутки без сна давали о себе знать – глаза слипались, спина ныла, но мысль работала с лихорадочной ясностью. Слишком много совпадений, слишком гладко все складывается. Ростовщик убит – и у него фальшивка. Свидетельница исчезает – и оставляет на столе такую же купюру. Труп у Литовского замка – с тысячей рублей фальшивок. Кто-то щедро разбрасывается уликами, словно хочет, чтобы их находили. Или словно заметает следы, но в спешке роняет их повсюду.

Дверь распахнулась, впуская облако холодного воздуха и городового Пахомова. Молодой квартальный был возбужден, шапка набекрень, шинель расстегнута:

– Ваше благородие! Взяли одного! В трактире «Адмиралтейство», у Никольского рынка. Прямо с поличным – сбывал фальшивки.

Громов мгновенно вскочил, сна как не бывало:

– Где он? Кто такой?

– В камере пока, ваше благородие. Личность устанавливаем. По виду – мещанин или цеховой, одет бедно, но не босяк. При обыске нашли еще три ассигнации в голенище. И… – Пахомов замялся, – и пистолет, ваше благородие. Маленький, дамский, но заряженный.

– Сопротивлялся?

– Никак нет. Сидел в углу, пил чай, когда наши подошли. Сразу руки поднял, даже не дергался. Только сказал: «Везите к начальнику, у меня для него разговор есть».

Громов усмехнулся:

– Что ж, веди. Послушаем, что за разговор.

Арестанта привели через пять минут. Это был невысокий, щуплый мужичок лет сорока, с жидкой рыжеватой бороденкой и бегающими глазами. Одет и правда бедно – потертый сюртук, засаленный картуз, стоптанные сапоги. Но руки – Громов сразу это заметил – руки были чистыми, с ухоженными ногтями, не рабочие руки. И сидел он на табурете не как босяк, а как человек, привыкший к допросам, – прямо, спокойно, смотрел в глаза.

– Фамилия? – начал Громов, раскрывая протокол.

– А оно вам надо, ваше благородие? – усмехнулся арестант. – Все одно я для вас сегодня – Петр Иванов, мещанин. А завтра – Иван Петров, крестьянин. Фамилии у людей нашего ремесла – вещь переменчивая.

– Ремесло у тебя, значит, такое – фальшивки сбывать?

– Зачем сбывать? – Арестант обиженно нахохлился. – Я, ваше благородие, человек честный. Мне эти деньги заплатили за работу. А какая работа – не мое дело. Я плотник. Меня наняли полку починить в одном доме, заплатили вот этими бумажками. Я и пошел чай пить. А они, оказывается, фальшивые. Разве ж я знал?

Громов слушал эту байку с усталым равнодушием. Такие сказки он слышал сотни раз. Никогда не виноват, ничего не знал, случайно оказался.

– Врешь, – сказал он спокойно. – Плотник ты или нет, бог весть, но про деньги знал. У тебя в голенище три штуки, все одной серии, свеженькие. И пистолет. Плотники с дамскими пистолетами не ходят.

Арестант вздохнул, почесал затылок, оглянулся на Пахомова, стоящего у двери:

– Ваше благородие, можно вас на пару слов… без свидетелей? Я серьезно.

Громов кивнул Пахомову:

– Выйди. Но дверь не закрывай, стой рядом.

Когда городовой вышел, арестант подался вперед, понизил голос:

– Дело серьезное, господин надзиратель. Я не шпана какая-нибудь, не карманник. Я человек подневольный, можно сказать – жертва обстоятельств.

– Ближе к делу.

– Меня взяли в работу год назад. Силой, можно сказать, принудили. Я гравер, ваше благородие. Настоящий гравер, с образованием. При министерстве служил, в Экспедиции заготовления бумаг. А потом… потом выгнали. По пьяному делу, не скрою. Грешен, пил. А куда мне, мастеровому, без места? Пошел по рукам, перебивался заказами – визитки там, бланки для купцов…

– И на фальшивки вышел?

– Не я вышел. Меня нашли. Пришли однажды вечером двое, солидные такие, в дорогих шинелях. И говорят: «Хочешь, Петр Степанович, заработать? Не какому-то купцу визитки, а по-настоящему?» Я сначала отказывался. Страшно же – фальшивые деньги, каторга, Сибирь… А они: «Отказаться не советуем. Мы, – говорят, – отказников не любим. У нас, – говорят, – в Москве один такой отказался, так его нашли в Яузе через неделю».

Громов слушал, не перебивая. Похоже на правду – слишком много деталей, слишком связно. Такие истории не врут на ходу.

Конец ознакомительного фрагмента.