Вячеслав Гот – Дело о фальшивых ассигнациях (страница 1)
Вячеслав Гот
Дело о фальшивых ассигнациях
Глава 1. Невский грабитель
Санкт-Петербург, 1 октября 184… года
Осень вступила в столицу с обычной своей бесцеремонностью – мокрым снегом пополам с дождем и ветром, что продувал камни мостовых до самого нутра. Невский проспект в такую погоду терял свою горделивую осанку, съеживался, прятался под зонтиками и поднятыми воротниками шинелей. Фонарщики уже зажгли масляные лампы, хотя до вечера было еще далеко, – серость дня требовала света.
Алексей Иванович Громов, надзиратель сыскной полиции, стоял у трупа уже битых полчаса. Шинель промокла насквозь, холодные капли стекали за воротник, но он словно не замечал этого, пристально разглядывая то, что еще недавно было человеком.
– Кто нашел? – спросил он, не оборачиваясь.
– Городовой, ваше благородие, – отозвался стоящий за спиной молодой квартальный. – Обход делал, глядь – лежит. Сначала думал, пьяный, ан нет…
Громов наконец обернулся. Квартальный, совсем еще мальчишка с испуганными глазами, тут же вытянулся во фрунт.
– Фамилия?
– Рядовой Пахомов, ваше благородие.
– Молодец, Пахомов. Что по карманам смотрел? – Громов усмехнулся, но глаза остались холодными. – Шучу. Докладывай.
– Так точно. Убитый – Илья Семенович Циперсон, ростовщик. Живет здесь рядом, в доме купца Брусницына. Известен в околотке. Ссудную кассу держит.
Громов кивнул. Ростовщиков он не жаловал, но и не осуждал – всякий кормится как умеет. Этот, судя по одежде, кормился неплохо: добротное драповое пальто, лаковые штиблеты, хоть и забрызганные грязью, золотая цепочка часов через жилет. Часы, кстати, были на месте – тяжелые, золотые, с вензелями. Не грабеж.
– Что с лицом? – Громов кивнул на мертвеца. Тот лежал на спине, но лица, по сути, не было: сплошное месиво из крови и раздробленных костей.
– Каретой переехали, ваше благородие, – с готовностью отрапортовал Пахомов. – Извозчик говорит, лошадь понесла. А он, видать, упал…
– Упал, – повторил Громов задумчиво. Он присел на корточки, не брезгуя грязью, и принялся рассматривать руки убитого. – Смотри, Пахомов. Руки чистые. Ни царапины, ни ссадины. Если человек падает под копыта – он инстинктивно выставляет руки, защищается. А тут… Словно его уже мертвого под колеса бросили.
– Думаете, ваше благородие, это не несчастный случай?
– Я, Пахомов, ничего не думаю. Я смотрю. – Громов поднялся, хрустнув коленями. – А смотреть надо внимательно. Это наша работа.
Он подозвал полицейского фотографа, который маячил поодаль со своим громоздким аппаратом:
– Снимай, Степан Ильич. И крупным планом – руки, лицо, карманы.
Фотограф, пожилой человек в засаленном сюртуке, принялся колдовать со вспышкой. Громов отошел в сторону, достав из кармана портсигар. Руки слегка дрожали от холода – или от чего-то другого. За двадцать лет службы он привык к смерти, но к такой – наглой, средь бела дня на главной улице империи – привыкнуть невозможно.
– Ваше благородие! – окликнул его один из городовых, обыскивавших труп. – Тут кошелек. И в нем… Гляньте-ка.
Громов шагнул к нему, взял в руки кошелек – сафьяновый, истертый, но когда-то дорогой. Внутри звенела мелочь, несколько серебряных рублей и ассигнация – двадцать пять рублей.
Он поднес бумажку к глазам. Обычная государственная ассигнация, какие каждый день переходят из рук в руки. Но что-то кольнуло внутри, какая-то смутная тревога. Громов повертел купюру, посмотрел на свет, провел пальцем по бумаге.
– Господин надзиратель, – подошел квартальный. – В участок везти или в анатомический театр?
– В участок, – коротко бросил Громов, не отрывая взгляда от ассигнации. – И позовите мне этого извозчика. Того, что с лошадью.
– Так он тут, ваше благородие, трясется весь. Приказано было не отпускать.
Извозчик, мужик лет пятидесяти с испитым лицом и трясущимися руками, подошел, снял картуз и начал креститься:
– Господи Иисусе, да рази ж я хотел? Лошадь, окаянная, понесла, а он, значит, под колеса… Я и дергал, и кричал, а он…
– Стоп, – оборвал его Громов. – Ты его видел до того, как он упал?
– Видал, ваше благородие, как не видать. Шел себе, не спеша. А потом как споткнется – и прямо под копыта. Я и крикнуть не успел.
– Споткнулся, говоришь? – Громов прищурился. – Обо что?
Извозчик замялся:
– Так ведь… темно было, ваше благородие. Не разобрать. Может, о тумбу, может, сам…
– Ладно. Ступай. Но из города не отлучайся, понял?
Извозчик, пятясь и кланяясь, исчез в толпе зевак, которую городовые с трудом сдерживали. Громов еще раз взглянул на убитого, на ассигнацию в руке, на золотую цепочку, тускло поблескивающую в свете фонарей.
– Странно все это, Пахомов. Часы на месте, кошелек полон – не грабеж. В чем же тогда дело?
– Может, личное, ваше благородие? – робко предположил квартальный. – Ростовщиков многие не любят. Должники там…
– Может, и личное, – согласился Громов. – А может, и нет. Ты вот что, Пахомов. Сходи-ка к этому ростовщику домой. Узнай все: кто приходил, с кем ссорился, кому должен, кто ему должен. И опроси соседей. Всех, без разбора. К вечеру жду с докладом.
– Слушаюсь, ваше благородие! – Пахомов козырнул и убежал, радуясь, что может покинуть это место.
Громов остался один – если не считать трупа, который санитары уже укладывали на носилки. Он подошел к тому месту, где лежал убитый, и принялся внимательно осматривать булыжники мостовой. Наконец, нагнулся и поднял с земли что-то маленькое, блестящее.
Пуговица. Медная, форменная. Такие носят чиновники министерства финансов.
Он повертел ее в пальцах, потом спрятал в карман жилета. Подошел к фотографу, который уже складывал штатив:
– Степан Ильич, ассигнацию эту, что в кошельке была, сними особо. Крупно. И с обеих сторон.
– А что с ней не так, Алексей Иваныч?
Громов помолчал, разглядывая купюру на свет еще раз.
– Бумага слишком белая, – сказал он наконец. – На настоящих казенных ассигнациях бумага с легкой желтизной, вексельная. А эта… словно только что с фабрики. И водяные знаки какие-то мутные. Не нравится мне это.
– Думаете, фальшивая?
– Я, Степан Ильич, ничего не думаю. Я смотрю. И вижу, что в кошельке убитого ростовщика, которого явно не карета задавила, лежит подозрительная купюра. А у нас в столице, сами знаете, с фальшивыми деньгами строго. Еще при государе Николае Павловиче за это – каторга.
Он спрятал ассигнацию в бумажник, бережно, словно улику, которой и была эта бумажка.
– Езжайте в участок, Степан Ильич. Проявите снимки к утру. А я еще постою. Подумаю.
Фотограф уехал, уехали и санитары с телом. Толпа рассосалась. Городовые разошлись по постам. На Невском снова стало почти пусто – только извозчики дремали на козлах, только редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в шинели.
Громов стоял посреди мостовой, под мелким холодным дождем, и смотрел на темные лужи, в которых отражались фонари. Пуговица чиновника Минфина в кармане грела бок. Фальшивая ассигнация лежала в бумажнике.
Что-то большое и темное надвигалось на Петербург. Громов чувствовал это кожей, той самой чуйкой, что не раз спасала ему жизнь. Пока это было только предчувствие – смутное, как очертания домов в осеннем тумане. Но предчувствия сыщика редко обманывали.
Он вздохнул, поправил съехавшую набок фуражку и медленно пошел в сторону Адмиралтейства. Дело начиналось. И начиналось оно с этой минуты – здесь, на мокром Невском, у лужи, в которой отражался труп ростовщика, задавленного "случайной" лошадью.
Глава 2. Тихая паника
Санкт-Петербург, 2 октября 184… года
Сенная площадь просыпалась раньше всего Петербурга. Еще затемно сюда стягивались обозы с провизией, тащились крестьянские телеги, громыхали ломовые дроги. К восьми утра площадь уже гудела, как растревоженный улей – крики торговок, мычание коров, визг свиней, матерщина извозчиков и над всем этим – густой, въедливый запах навоза, кислой капусты и дешевого табака.
Громов любил Сенную. Здесь, в этом кишащем человеческом муравейнике, правда всегда лежала на поверхности – стоило лишь уметь ее разглядеть. Полицейские чины брезговали сюда соваться, предпочитая чисто выметенные тротуары Невского и тишину аристократических особняков. А зря. Именно на Сенной, в толчее и гвалте, рождались слухи, которые потом переползали в гостиные и кабинеты.
Надзиратель остановился у мясных рядов, наблюдая, как коренастый торговец в заляпанном кровью фартуке ловко рубит топором баранью тушу. Покупательница, купчиха в цветастом платке, протянула ему ассигнацию. Торговец повертел бумажку, поднес к глазам, понюхал и вдруг отшвырнул обратно:
– Не возьму. Давай серебром.
– Это почему же? – вспыхнула женщина. – Ассигнация казенная, государственная!
– Говорю, не возьму, и баста. Хочешь мяса – плати медяками.
Громов шагнул ближе, но вмешиваться не стал. Только запомнил лицо торговца и продолжил наблюдать. У соседнего лотка с рыбой разгорался похожий скандал. У хлебных рядов какая-то старуха в отчаянии прижимала к груди каравай и умоляла взять у нее десять рублей – последние.
– Батюшки, да что ж это делается? – причитала она. – В лавке не берут, на рынке не берут! Чем же мне детей кормить?