Вячеслав Гот – 1941. Я знал дату удара (страница 9)

В трубке зашипело, потом раздались короткие гудки. Связь оборвалась.

Он посмотрел на трубку. Положил на рычаг.

– Ну что? – спросил Зуев, стоящий рядом.

– Приказ о моём аресте, – сказал он спокойно. – Сдаю батальон вам.

Зуев побледнел.

– Вы что, поедете?

– Нет, – он покачал головой. – Не поеду. Через пять часов здесь будет ад. Я не собираюсь проводить их в штабной машине.

– Вас расстреляют!

– Если я останусь здесь и буду делать своё дело – меня, может быть, не расстреляют. А если поеду – точно расстреляют. За паникёрство. Или за шпионаж. Какая разница.

Он посмотрел на часы. 22:30. До войны – пять с половиной часов.

– Капитан, – сказал он. – Берите командование. Распределите людей по позициям. Пулемёты – на фланги. Миномёты – за мной. Я буду здесь. Если меня будут искать – не знаете, где я. Поняли?

– Понял, – Зуев выдохнул. – А вы?

– Я буду там, где нужно.

Он взял планшет, пистолет, автомат – трофейный МП-38, который он прихватил со склада, объяснив это «учебными целями». Посмотрел на запад.

– Товарищ майор, – Зуев окликнул его. – А если… если вы правы… что нам делать? Когда начнётся?

– Держать оборону, – ответил он. – Не отступать. Не паниковать. Первый удар – артиллерия и авиация. Пересидите в окопах. Потом пойдёт пехота с танками. Пулемётами бейте по пехоте, гранатами – по танкам. Не дайте себя окружить. Если связь не работает – действуйте по обстановке. Отходите к лесам, но не в чистое поле. Поняли?

– Понял, – Зуев кивнул. – А вы?

– Я пойду к границе.

– Зачем?!

– Хочу посмотреть им в глаза, – сказал он. – Когда они начнут.

Он развернулся и пошёл в темноту.

За спиной остался батальон. Триста семь человек. Триста семь жизней, которые он попытается сохранить. Триста семь судеб, которые он уже однажды видел похороненными в братских могилах.

Он шёл быстро, но осторожно. Местность он знал. В той жизни, после войны, он приезжал сюда, на места боёв. Стоял на этом самом овраге, где сейчас крался к границе, и думал о том, как всё было.

Тогда он был туристом с красной гвоздикой.

Теперь он был майором, идущим навстречу войне.

В 23:30 он был на границе.

Погранзастава третья – небольшой деревянный домик с вышкой. Там горел свет. Часовой на вышке, наверное, курил – он видел красную точку папиросы.

Он лёг в траву, достал бинокль.

Граница. Столбы с красными полосами. Нейтральная полоса. И там – темнота. Германия.

В той темноте – армии. Танки. Самолёты с бомбами. Люди, которые через четыре часа пойдут убивать.

Он лежал и ждал.

Ночь была тёплой. Пахло полынью и мокрой землёй. Где-то ухала сова. Над головой – звёзды. Такие же, как в двадцать первом веке. Такие же, как в тот август сорок пятого, когда он стоял на Рейхстаге.

Странно, подумал он. В этой жизни я ещё не был на войне. А тело уже помнит.

Он вспомнил первый бой. Сорок первый. Не этот батальон – другой, в котором он был лейтенантом. Как бежал в атаку, как кричал «ура», как упал, когда рядом разорвался снаряд. Как потом лежал в воронке, оглохший, смотрел на небо, где летели самолёты со свастикой.

Тот бой он выиграл. Выжил. Воевал потом четыре года. Потерял всех друзей. Нашёл новых. Потерял и их.

И вот он здесь. Снова.

Часы показывали 00:00.

22 июня 1941 года.

Он перекрестился. Как Зуев. Хотя не верил в бога. Но в такие минуты всё равно просишь кого-то наверху, чтобы было не слишком больно.

– Господи, – сказал он шёпотом, – если ты есть… помоги нам. Помоги выстоять. Помоги не сломаться. А я сделаю всё, что смогу.

В ответ – тишина.

Он лежал и ждал.

В 02:00 он услышал гул моторов. Далеко, с той стороны. Много моторов.

Он поднял бинокль. Там, где должна была быть темнота, теперь двигались огни. Много огней. Колонны. Танки. Тягачи с орудиями.

Они выходили на исходные позиции.

Сердце забилось чаще. Он знал, что это будет. Но знать и видеть – разные вещи.

В 03:00 он услышал гул самолётов. Много самолётов. Они шли с запада, на бреющем. Гул нарастал, заполнял всё небо.

Сейчас.

Он вскочил. Побежал назад, к батальону. Ноги несли сами, тело помнило, как надо бежать под обстрелом – зигзагом, падая, снова вставая.

Сзади, с той стороны границы, ударили прожектора. Белый свет разрезал ночь. И в этом свете он увидел их. Тысячи танков. Тысячи самолётов. Армаду, которую не мог остановить никто.

– Подъём! – заорал он, влетая в расположение батальона. – Тревога! Боевая!

Люди выскакивали из палаток, из окопов, сонные, испуганные.

– В укрытия! – кричал он. – Артобстрел! Ложись!

И в эту секунду небо разорвалось.

Первый залп.

Тысячи орудий ударили одновременно. Земля ушла из-под ног. Воздух наполнился свистом, грохотом, визгом металла. Там, где были позиции пограничников, взметнулись столбы огня.

22 июня 1941 года. 4:00.

Война началась.

Он упал в окоп, рядом с Ковальчуком. Пулемётчик сидел, прижавшись к стенке, белый как мел.

– Товарищ майор… – прошептал он.

– Молчи, – сказал он. – Сиди. Это только начало.

Снаряды рвались вокруг. Где-то закричали раненые. Где-то взорвался склад боеприпасов – тот самый, где служил старший лейтенант, который не пересчитал ящики.

Он лежал в окопе, слушал грохот войны, и думал:

Я здесь. Я снова здесь. Я сделаю всё, чтобы вы выжили. Даже если это будет стоить мне жизни.

Потому что я уже один раз её прожил.