Вячеслав Гот – 1941. Я знал дату удара (страница 11)

Он видел, как бойцы побелели. Противотанковых средств не было. Гранаты кончились в первом бою.

– Лежать! – приказал он. – Не стрелять! Пусть идут!

Танки вышли к реке, остановились. Из люков повылезали танкисты, осматривали берег.

Он ждал.

– Товарищ майор, – прошептал Зуев. – Они же нас обнаружат.

– Обнаружат, – ответил он. – Но не сразу. У них нет пехоты. В лес они одни не пойдут. Сейчас уйдут за подкреплением.

Танки постояли минут десять. Потом развернулись и ушли обратно в лес.

– Видели? – сказал он. – Боятся. Без пехоты им в лесу делать нечего.

Он не сказал, что знает: через час пехота придёт. И танки вернутся. И будет бой. Но сейчас бойцам нужно было передохнуть.

Он прошёл по позициям, проверяя, как оборудованы огневые точки. Бойцы копали землю, таскали камни, укрепляли брустверы. Работали молча, сосредоточенно.

В 11:00 появилась немецкая пехота.

Они выходили из леса цепью, плотно, с автоматами. За ними – танки. Уже восемь.

– Пулемёты! – скомандовал он. – Огонь по пехоте!

«Максимы» застучали. Немцы залегли, но танки пошли дальше. Он приказал:

– Миномёты! По танкам!

Мины ложились неточно, но два танка остановились. Остальные продолжали движение.

Он понимал: долго не продержатся. Патроны кончались. Мины – тоже. Если немцы пойдут в обход лесом – батальон будет окружён.

– Приготовиться к отходу! – крикнул он.

– Куда? – спросил Зуев.

– За реку. Мост в двух километрах. Успеем.

Батальон начал отходить. Пулемёты прикрывали, снимаясь с позиций по очереди. Немцы наседали, но осторожно – боялись мин.

Он перешёл реку последним. Мост был деревянный, шаткий. Бойцы уже переправились, занимали оборону на том берегу.

Он остановился на середине моста, оглянулся. На том берегу, на опушке леса, стояли немецкие танки. Не шли дальше. Ждали.

Он поднял руку. Показал им средний палец.

– Это вам за сорок первый, – сказал он тихо. – За всё.

Потом повернулся и пошёл к своим.

В 15:00 его нашли.

Двое в форме НКВД, с автоматами. Пришли со стороны востока, на попутной машине. Представились: старший лейтенант Верещагин, особый отдел армии.

– Майор Костров? – спросил Верещагин.

– Он самый.

– Вы арестованы.

Он усмехнулся.

– За что?

– Паникёрство. Несанкционированное оставление позиций. Распространение пораженческих настроений. Самовольное изъятие боеприпасов. И это – только начало списка.

Он посмотрел на своих бойцов. Они стояли вокруг, смотрели на него. В их глазах была растерянность. И страх.

– Товарищи, – сказал он. – Я ухожу. Капитан Зуев принимает командование. Выполняйте его приказы.

– Товарищ майор! – крикнул Ковальчук. – Мы с вами!

– Нет, – сказал он. – Вы будете воевать. Это важнее.

Он повернулся к Верещагину.

– Я готов.

Старший лейтенант кивнул. Второй подошёл сзади, взял его за руки.

Они пошли к машине. Сзади неслось:

– Товарищ майор! Мы вас не бросим!

– Вернёмся за вами!

Он не обернулся.

Сел в машину, закрыл глаза.

Машина тронулась. Сзади оставались его бойцы. Его батальон. Его вторая жизнь, которая снова превращалась в ту же самую войну.

Ничего не изменилось, подумал он. Я сделал всё, что мог. И меня снова арестовали. Как тогда. Как в первый раз.

Но тогда он сидел в камере, когда началась война. И не знал, что будет дальше.

Теперь он знал.

И это знание было тяжелее любого наказания.

Он открыл глаза, посмотрел в окно. Там горела земля. Горела страна, которую он уже однажды спас.

– Я вернусь, – сказал он тихо. – Обязательно вернусь.

Машина увозила его на восток.

В тыл.

От войны.

От тех, кого он обещал спасти.

Он сжал кулаки. Закрыл глаза. И начал ждать.

Глава 6. Камера предварительного заключения

Его везли долго.

Сначала на полуторке до районного центра, где штаб армии уже превратился в дымящиеся развалины. Потом на попутной машине – штабной «эмке» какого-то генерала, который спешил на восток, не разбирая дороги. Потом снова на полуторке, в кузове, вместе с такими же арестантами – двумя красноармейцами, подобранными по дороге, которые смотрели на него испуганно и не понимали, за что их везут.

Он не спрашивал, куда его везут. Он знал.

Особый отдел армии располагался в двадцати километрах от Минска, в здании бывшей школы. Там, в подвале, были камеры. В той жизни он там не был – его везли в другую сторону, на восток, в Гомель. Но про это место слышал. Те, кто попадал сюда, редко выходили.

– Выходи, – сказал Верещагин, открывая дверь.

Он вылез. Ноги затекли, но он не подал виду. Спину держал прямо, взгляд – спокойный. Верещагин посмотрел на него с уважением.