Вячеслав Гот – 1941. Я знал дату удара (страница 12)

– Держишься, майор, – сказал он. – Молодец.

– Я ничего не нарушил, – ответил он. – Мне нечего бояться.

– Это ты начальству расскажешь.

Внутри школы было темно. Окна заколочены досками, в коридорах – пусто. Где-то вдалеке слышались голоса, стук пишущей машинки. Война пока не докатилась сюда, но уже чувствовалась – в напряжённых лицах, в торопливых шагах, в запахе гари, который тянул с запада даже сквозь закрытые окна.

Его провели по коридору, вниз по лестнице. Подвал пах сыростью, махоркой и ещё чем-то – чем пахнут все места, где людей лишают свободы. Страхом.

– Сюда, – Верещагин открыл тяжёлую дверь.

Камера была маленькой – шаг в ширину, два в длину. Нары, ведро в углу, маленькое окошко под потолком, из которого видны были только кусочек неба и проволочное заграждение.

– Располагайся, – сказал Верещагин. – Скоро допрос.

– Когда? – спросил он.

– Когда будет время. Сейчас нам не до тебя.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.

Он остался один.

Сесть на нары он не мог. Спина ныла, ноги гудели, но если он сядет – расслабится. А расслабляться было нельзя. Он стоял посреди камеры, закрыв глаза, и слушал.

Тишина. Только где-то далеко – гул канонады. Война приближалась.

Он открыл глаза, посмотрел на окошко. Небо было серым, низким. 22 июня, конец дня. Первый день войны подходил к концу.

За этот день, думал он, немцы продвинулись на двадцать-тридцать километров. Уничтожены сотни самолётов на аэродромах. Разбиты штабы. Тысячи погибших. Десятки тысяч пленных.

В той жизни я ничего не мог изменить.

В этой – тоже.

Он ударил кулаком по стене. Боль обожгла костяшки, но он не обратил внимания.

– Я должен быть там, – сказал он вслух. – Там, а не здесь.

Стена не ответила.

Допрос начался через три часа.

Его вывели из камеры, провели по коридору в комнату без окон, с голыми стенами и одной лампой под потолком. За столом сидел майор – сухой, с жёстким лицом и внимательными глазами.

– Майор Королёв, особый отдел фронта, – представился он. – Садитесь.

Он сел на стул напротив. Спина прямая, руки на коленях. Взгляд спокойный.

– Итак, майор Костров, – Королёв открыл папку. – На вас поступило три заявления. От командира дивизии полковника Лосева. От начальника особого отдела дивизии капитана Серебрякова. И от вашего же подчинённого – лейтенанта Шестакова.

Он внутренне сжался. Шестаков? Мальчишка, которого он пытался спасти? Написал на него?

– Не удивляйтесь, – Королёв усмехнулся. – Лейтенант Шестаков дал показания, что вы распространяли панические слухи о неизбежности войны, называли точную дату и время, а также заявляли, что связь будет нарушена и приказов не поступит. Это правда?

– Правда, – сказал он.

Королёв поднял бровь.

– Вы признаёте?

– Я не признаю себя виновным, – ответил он. – Я говорю, что это правда. Я действительно говорил о войне. Потому что знал, что она начнётся.

– Откуда?

– Я уже объяснял. Анализ открытых данных. Разведка.

– Аналитик вы наш, – Королёв откинулся на спинку стула. – Ладно. Допустим. Но вы же понимаете, майор, что ваши действия – это паникёрство по статье 58-10? Распространение ложных слухов, сеющих панику?

– Это были не ложные слухи, – сказал он. – Война началась. Вы сами слышите канонаду.

Королёв помолчал. Потом сказал:

– Война началась. Это правда. Но вы не могли этого знать. Никто не мог. Даже Москва не знала.

– Я знал, – повторил он.

– Как?

Он молчал. Что он мог сказать? Правду? «Я из будущего, я уже пережил эту войну, я знаю каждую её минуту, каждую смерть, каждое поражение и каждую победу»?

Королёв смотрел на него. Ждал.

– У меня был источник, – сказал он наконец.

– Какой источник?

– Я не могу назвать.

– Шпион?

– Нет. Просто человек, которому я верил.

– Имя.

– Я не скажу.

Королёв вздохнул. Встал, прошёлся по комнате.

– Знаете, майор, – сказал он. – Если бы война не началась, я бы уже подписал ваш приговор. Расстрел. За паникёрство и разложение личного состава.

– Но война началась, – сказал он.

– Началась, – Королёв кивнул. – И теперь я не знаю, что с вами делать. С одной стороны – вы нарушили устав. Самовольно вывели батальон. Самовольно изъяли боеприпасы. Распространяли панические слухи. За это – трибунал.

– С другой стороны? – спросил он.

– С другой стороны, – Королёв остановился напротив, – вы оказались правы. И ваши действия, возможно, спасли батальон. Полковник Лосев докладывает, что дивизия понесла тяжёлые потери. Штаб разбит. Два полка уничтожены. А ваш батальон благодаря тому, что вы вывели его в поле, сохранил боеспособность и ведёт бой на подступах к Минску.

Он не знал этого. В той жизни батальон погиб в первый же день. Сейчас – выжил.

Значит, он что-то изменил.

– И что теперь? – спросил он.

– Теперь я должен решить, – Королёв сел обратно. – Отдать вас под трибунал? Или отправить обратно в батальон?

– Отправьте, – сказал он. – Я нужен там.

– Нужны, – Королёв усмехнулся. – Вы нужны, майор. Вы единственный, кто знал о войне. Значит, вы знаете ещё что-то.

Он посмотрел на Королёва. В глазах майора было не просто любопытство. Там был расчёт. Холодный, профессиональный.

– Что вы знаете? – спросил Королёв. – Кроме даты?

Он молчал. Если он скажет – его сочтут сумасшедшим. Или шпионом. Если не скажет – его расстреляют как паникёра.

– Я знаю, что будет дальше, – сказал он.