Вячеслав Гот – 1941. Я знал дату удара (страница 14)

Он перевёл палец на юг.

– Главное – здесь. Юго-Западный фронт. Немцы наносят удар танковыми клиньями на Ровно и на Житомир. Наши механизированные корпуса попытаются контратаковать. Это будет крупнейшее танковое сражение первых дней войны. Мы потеряем сотни танков. Не потому, что у нас плохая техника, а потому, что мы не умеем ею воевать.

Артемьев поднял голову.

– Вы говорите о поражении? – спросил он холодно.

– Я говорю о фактах, – ответил он. – Я был там. Я видел, как наши танкисты идут в атаку без разведки, без связи, без поддержки пехоты. Их сжигают зажигательными снарядами, потому что они не знают, что у немецких танков броня толще. Они гибнут, потому что их командиры не умеют воевать по-современному.

– Вы обвиняете командование? – голос Петровского стал жёстче.

– Я не обвиняю, – сказал он. – Я констатирую. Война идёт уже второй день. За это время мы потеряли больше самолётов, чем за всю финскую кампанию. Мы потеряли связь со многими армиями. Мы не знаем, где наши войска, а где – немецкие. Это не обвинение. Это реальность.

В комнате повисла тишина.

Петровский смотрел на него долго. Потом сказал:

– Вы утверждаете, что знаете всё это из будущего. Допустим. Но как вы можете это доказать? Кроме даты начала войны?

– Могу, – сказал он. – Сегодня, во второй половине дня, немецкие танки ворвутся в Брест. Город будет полностью захвачен к вечеру. Но крепость будет держаться. Она будет держаться до конца июля.

– Брестская крепость? – Артемьев усмехнулся. – Она уже окружена. Её судьба предрешена.

– Её судьба – подвиг, – сказал он. – Который войдёт в легенды. Гарнизон будет сражаться, когда город уже падёт. Они будут умирать с голоду, без воды, но не сдадутся. Им поставят памятник через много лет.

Петровский и Артемьев переглянулись.

– Это… – начал было комбриг, но Петровский его перебил.

– Допустим, – сказал генерал. – Допустим, вы правы. Допустим, вы действительно оттуда. Что вы предлагаете?

Он выдохнул. Наконец-то. Кто-то готов слушать.

– Я предлагаю использовать моё знание, – сказал он. – Я знаю все крупные операции до конца 1943 года. Знаю, где немцы нанесут удар, какими силами, в каком направлении. Если вы будете мне верить – мы сможем подготовиться. Отвести войска. Укрепить оборону. Избежать котлов.

– Избежать котлов? – Петровский покачал головой. – Вы понимаете, что вы предлагаете? Изменить ход войны?

– Я предлагаю спасти миллионы жизней, – сказал он.

– Ценой чего? – спросил Артемьев.

Он замолчал. Ценой чего? Он думал об этом последние часы в камере. Если он расскажет всё – изменится ли история? Или она пойдёт по-другому? Или, может быть, она сломается настолько, что победы вообще не случится?

– Я не знаю, – признался он. – Я не знаю, что произойдёт, если мы изменим прошлое. Может быть, всё станет лучше. А может быть – хуже.

– Хуже? – Петровский поднял бровь. – Вы сказали, что мы выиграли войну. Что может быть хуже победы?

– Мы можем её не выиграть, – сказал он. – Если мы изменим слишком много – история пойдёт другим путём. Мои знания станут бесполезны. Я не буду знать, что будет дальше. И мы окажемся в той же ситуации, что и сейчас – без информации, без плана.

– Значит, вы предлагаете ничего не менять? – спросил Артемьев.

– Нет, – ответил он. – Я предлагаю менять точечно. Там, где это не нарушит ход войны, но спасёт жизни. Я не могу предотвратить войну. Но я могу сделать так, чтобы наша армия не повторила ошибок сорок первого.

Петровский задумался. Ходил по комнате, скрипел половицами.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я доложу командующему. Но пока – вы остаётесь здесь. Под моим контролем. Вы будете давать прогнозы. Мы будем их проверять. Если они сбудутся – мы продолжим разговор.

– А если нет? – спросил он.

– Если нет, – Петровский посмотрел ему в глаза, – вы будете расстреляны. Как шпион и паникёр.

– Согласен, – сказал он.

Его отвели обратно в камеру.

Но теперь дверь не закрыли. В коридоре сидел конвоир. На столе в камере появились бумага, карандаш, карта. И еда – хлеб, консервы, кружка горячего чая.

Он сел за стол, развернул карту.

Итак, подумал он. Я рассказал. Мне поверили. Или делают вид, что поверили. Теперь я работаю на Генштаб. Я – человек из будущего, который должен спасти Красную Армию от самой себя.

Он усмехнулся. В этой жизни он был майором, командиром батальона. А теперь – аналитик. Пророк. Оракул при штабе.

Он взял карандаш, начал писать.

24 июня. Немецкие танки 2-й танковой группы Гудериана форсируют Буг в районе Кобрина. Наши 4-я и 10-я армии начинают отход. Возникнет угроза окружения. Необходимо отвести войска на рубеж реки Щара.

25 июня. Падение Вильнюса. Северо-Западный фронт теряет связь с 8-й и 11-й армиями. Немцы выходят к Даугавпилсу.

26 июня. Танковое сражение под Ровно. Наши 8-й и 15-й механизированные корпуса контратакуют. Потери – до 300 танков. Необходимо отменить контратаку – она не имеет шансов на успех.

Он писал быстро, чётко, как докладную. Даты, направления, силы. Всё, что помнил. Всё, что выучил за долгие годы после войны, когда разбирал архивы, читал мемуары, спорил с историками.

В 14:00 его снова вызвали.

– Смотрите, – Петровский протянул ему радиограмму. – Свежая разведка. Немцы форсировали Буг в районе Кобрина. Как вы и сказали.

– Я знал, – ответил он.

– Значит, вы знаете и то, что будет дальше, – Петровский смотрел на него в упор. – Назовите следующее.

Он взял свои записи.

– 25 июня, – сказал он. – Немцы войдут в Вильнюс. Наши части не успеют организовать оборону.

– Вильнюс? – Петровский нахмурился. – Это слишком быстро.

– Война – это всегда слишком быстро, – ответил он. – Особенно когда ты не готов.

Он протянул свои записи.

– Здесь всё, что я помню. До конца июля. Каждое сражение. Каждое направление. Используйте, как хотите.

Петровский взял бумаги, пробежал глазами. Лицо его становилось всё мрачнее.

– Это… – он запнулся. – Если это правда… мы теряем армию за армией. Миллионы людей.

– Я знаю, – сказал он. – Я это пережил.

– И вы предлагаете просто смотреть, как это происходит?

– Нет, – ответил он. – Я предлагаю использовать моё знание, чтобы уменьшить потери. Отвести войска из-под удара. Укрепить оборону на ключевых направлениях. Но я не могу остановить немцев. Не сейчас. Их сила слишком велика, а наша слабость – слишком очевидна.

– Значит, мы проигрываем? – спросил Артемьев.

– Мы проигрываем сейчас, – сказал он. – Но мы выиграем потом. Главное – выжить сейчас. Сохранить армию. Не дать себя окружить и уничтожить. Отступать, но с боем. Изматывать врага. И ждать.

– Чего ждать? – спросил Петровский.

– Зимы, – ответил он. – Под Москвой немцы остановятся. Их танки завязнут в снегу. Их солдаты замёрзнут в шинелях, которые не рассчитаны на русский мороз. Тогда мы ударим. Впервые за всю войну.

Петровский смотрел на него долго. Потом сказал:

– Вы уверены?

– Я там был, – ответил он. – Я видел, как немцы бегут от Москвы. Я видел, как горят их танки на подступах к столице. Я знаю, что будет. И я знаю, что мы победим.

– Но вы сказали, что если мы изменим слишком много – победы может не случиться, – напомнил Артемьев.