Вячеслав Гот – 1941. Я знал дату удара (страница 4)

– Так точно.

– Сегодня, без приказа командира дивизии, вы вывели батальон в поле, изъяли со склада боевые боеприпасы в количестве, превышающем нормы для плановых учений, и заняли позиции вблизи государственной границы.

Это был не вопрос. Это было обвинение.

– Боеприпасы изъяты под мою ответственность, – сказал он. – Учения предусмотрены планом на третью декаду июня. Выезд в поле – моё решение как командира батальона. Позиции находятся в пятнадцати километрах от границы, что не нарушает никаких инструкций.

– Вы не ответили на вопрос, – Серебряков постучал пальцем по бумаге. – Зачем вам боевые боеприпасы? Зачем вы вывели батальон именно сегодня? И почему вы, – он сделал паузу, – вчера в разговоре с подполковником Масловым просили не отправлять в разведку лейтенанта Шестакова?

Он внутренне сжался.

Они уже знают. Всё. Каждое слово. Каждый шаг.

– Лейтенант Шестаков, – сказал он медленно, подбирая слова, – молодой офицер. Необстрелянный. Для разведки нужны люди с опытом. Это моё профессиональное мнение как командира.

– А боеприпасы?

– Учения должны быть максимально приближены к боевым. Иначе какой в них смысл?

Серебряков смотрел на него долго. Молча. Так смотрят следователи, когда знают, что рано или поздно подозреваемый ошибётся.

– Товарищ майор, – сказал он наконец, – у нас есть информация, что вы распространяете среди личного состава панические слухи о неизбежности войны с Германией в ближайшее время. Это так?

– Нет, – ответил он твёрдо. – Я не распространял никаких слухов.

Это была правда. Он не сказал ни одному бойцу ни слова о том, что знал. Он только готовил их. По-своему. Жёстко. Без объяснений.

– Вы вчера сказали подполковнику Маслову, что немцы активизировались. Откуда у вас такая информация?

– Предположение. Основанное на анализе открытых данных.

– Вы аналитик?

– Я офицер. Я обязан думать.

Серебряков усмехнулся. Холодно.

– Вы много берёте на себя, товарищ майор. Слишком много. Выезд батальона без приказа. Самовольное изъятие боеприпасов. Разговоры о войне. Знаете, как это называется?

– Знаю.

– Как?

– Бдительность.

Серебряков поднял бровь. Не ожидал.

– Смелый вы человек, – сказал он. – Или глупый. Я ещё не решил.

Он промолчал. Лишние слова сейчас были опасны.

Старший лейтенант с блокнотом всё это время что-то писал. Быстро, не поднимая головы. Протокол. Всё, что здесь говорилось, ложилось на бумагу. И эта бумага могла стоить ему свободы. Или жизни.

– Вот что, майор, – Серебряков откинулся на спинку стула. – Я получил указание проверить вас. Ваше дело – странное. Вы не были на Финской. Не были на Халхин-Голе. Не имеете боевого опыта. Но ведёте себя так, будто прошли три войны.

– Я готовил себя.

– Готовили, – Серебряков кивнул. – Хорошо. У меня к вам предложение.

Он насторожился. Предложения от особого отдела обычно заканчивались или расстрелом, или вербовкой.

– Вы вывели батальон. У вас боевые патроны. «Вы ждёте войны», – Серебряков говорил ровно, без эмоций. – Допустим, вы правы. Допустим, война начнётся. Что вы будете делать?

Он помолчал. Вопрос был ловушкой. И возможностью.

– Буду выполнять боевую задачу, – сказал он.

– Какую?

– Ту, которую поставят.

– А если приказа не будет? Если связь нарушится? Если штаб разбомбят?

– Тогда буду действовать по обстановке.

– По обстановке, – Серебряков повторил, словно пробуя слово на вкус. – И как вы будете действовать?

Он посмотрел капитану прямо в глаза. В этих глазах не было страха. Не было и доверия. Только холодный расчёт.

– Буду держать оборону. Не допущу прорыва. Сохраню личный состав.

– А если прикажут отступать?

– Не отступлю без приказа.

– А если приказ будет преступным?

Вопрос повис в воздухе.

Он понял, что Серебряков проверяет его на излом. Хочет понять, есть ли в нём стержень. Или он просто паникёр, нарушивший устав.

– Приказы не обсуждают, – сказал он. – Но, если приказ ведёт к гибели вверенного мне подразделения без выполнения боевой задачи – я буду действовать в рамках устава и своего понимания воинского долга.

Серебряков усмехнулся. На этот раз почти по-человечески.

– Хороший ответ, – сказал он. – Формально – ничего не прикопаешься. А по сути – вы только что сказали, что будете нарушать приказы, если сочтёте нужным.

– Я сказал, что буду выполнять боевую задачу.

– Ладно, – капитан встал. – Я доложу, что проверил. Батальон – в поле. Боеприпасы – при вас. Я не буду требовать их сдать. Но имейте в виду, майор: если вы ошибаетесь, если ваши «предположения» окажутся ложными – вы ответите по всей строгости. Самовольное оставление части. Разбазаривание боеприпасов. Паникёрство. Статья 58, если захотят притянуть.

– Я не ошибаюсь, – сказал он.

Серебряков посмотрел на него внимательно.

– Откуда такая уверенность?

Он хотел сказать: «Я там был». Но промолчал. Вместо этого сказал:

– Чуйка.

Капитан хмыкнул. Поднял планшет, кивнул старшему лейтенанту. Тот захлопнул блокнот, поднялся.

– Смотрите, майор, – Серебряков уже у выхода обернулся. – Если война действительно начнётся… если вы окажетесь правы… я запомню, что вы её ждали. И как вы к ней готовились.

– Я не жду войны, – сказал он. – Я готовлюсь к ней. Это разные вещи.

Серебряков кивнул. Вышел из палатки.

Через минуту заурчал мотор «эмки». Он вышел следом, посмотрел, как машина уходит по грунтовке, поднимая облако пыли.

Шестаков стоял рядом, бледный.

– Товарищ майор… – начал он.

– Молчите, лейтенант, – перебил он. – Всё нормально.

Он посмотрел на часы. До войны оставалось тридцать два часа.