Вячеслав Гот – 1941. Я знал дату удара (страница 3)

Не убеждать.

Не доказывать.

Действовать.

Он посмотрел на запад. Там, за горизонтом, за линией границы, за полями и лесами, уже стояли танки. Уже были заряжены орудия. Уже летчики получали последние инструкции.

Они уже знают, – подумал он. – Они знают дату. Знают час. Знают, где мы стоим, сколько у нас патронов и кто из наших командиров спит на посту.

Они знают всё.

Кроме одного.

Они не знают, что среди нас есть тот, кто уже однажды их победил.

Он развернулся и пошёл в казарму. Нужно было готовить батальон. Не по уставу. Не по инструкции. А так, как он научился за четыре года войны, за два месяца окружения, за семьсот дней Сталинграда.

Он научит их выживать.

Даже если для этого придётся нарушить все приказы.

Даже если его за это расстреляют.

В казарме было шумно. Красноармейцы чистили оружие, приводили в порядок обмундирование. Кто-то читал газету, кто-то писал письмо. Обычная армейская жизнь за день до конца света.

Они не знали.

И он не мог им сказать.

– Товарищи бойцы! – его голос прозвучал на удивление твёрдо. – Через час – построение. Выезжаем в поле на тактические учения. Боеприпасы – боевые. Проверка матчасти – немедленно.

В казарме зашумели.

– Товарищ майор, а по какой тревоге? – спросил кто-то из сержантов.

– По учебной, – ответил он, глядя в глаза парню, которому предстояло умереть через месяц. – Но готовьтесь как к настоящей.

Он вышел, оставив за спиной гул голосов.

На плацу его догнал тот же лейтенант Шестаков.

– Товарищ майор! А я? Начштаба сказал, чтобы я при вас находился. До особого распоряжения.

Он посмотрел на мальчишку. Светлые волосы выбиваются из-под пилотки. Глаза – синие, чистые, наивные.

Ты останешься жив, сказал он про себя. Я сделаю так, что ты останешься жив. Даже если для этого придётся приковать тебя к штабному столу.

– Хорошо, лейтенант, – сказал он вслух. – Будете при мне. Для особых поручений.

– Каких?

– Выжить, – сказал он и, видя недоумение на лице Шестакова, добавил: – Шучу. Пойдёмте, лейтенант. Работы много.

Они пошли через плац. Солнце стояло в зените. До начала войны оставалось тридцать шесть часов.

И у него не было права на ошибку.

Вообще.

Глава 2. Особый сектор

Батальон он вывел в поле к полудню.

Три роты. Сорок два станковых пулемёта. Восемь миномётов. Боеприпасы – по полной выкладке, хотя на складе пришлось сцепиться с завскладом, старшим лейтенантом, который требовал письменного распоряжения комдива.

– Я вам дам письменное, – сказал он таким тоном, что старлей побледнел и открыл ворота без единой бумажки.

Он знал этот тип. В сорок первом такие завсклады отсиживались в тылу, а потом, в сорок третьем, когда фронт покатился на запад, выходили к своим с трофейными часами и рассказами о партизанских подвигах. В сорок пятом их награждали медалями «За боевые заслуги».

Этот хотя бы не струсит, подумал он, глядя, как старший лейтенант, пыхтя, помогает грузить ящики со снарядами. Просто дурак. Дураки тоже нужны на войне. Они умирают первыми.

Полевой лагерь разбили в берёзовой роще, в пятнадцати километрах от городка. Место он выбрал не случайно. Отсюда просматривалась дорога на запад. Отсюда можно было быстро выдвинуться к границе. И отсюда, если что, можно было отойти к лесам, не подставляя людей под первый удар с воздуха.

Он стоял на небольшой возвышенности, глядя в сторону заката. Там, где небо уже начинало темнеть, в сорока километрах, проходила граница.

Завтра там будет тихо.

Послезавтра – нет.

– Товарищ майор.

Он обернулся. Рядом стоял Шестаков. Лицо у лейтенанта было растерянное.

– Там… – Шестаков замялся. – Там к нам гости. Из особого сектора.

Сердце ухнуло вниз. Он ожидал этого. Знал, что рано или поздно его странное поведение привлечёт внимание. Но не думал, что так быстро.

– Кто?

– Не представились. Двое. На «эмке». Спрашивают вас.

– Где они?

– У штабной палатки.

Он выдохнул. Собрался. Спокойно. Ты ничего не нарушил. Ты вывел батальон на учения. Это предусмотрено планом боевой подготовки. У тебя есть всё необходимое разрешение.

Кроме одного – разрешения брать боевые боеприпасы без письменного приказа.

Это могло стать проблемой.

Он пошёл к палатке. Шестаков семенил следом, как нашкодивший щенок.

– Они что-то говорили? – спросил он на ходу.

– Сказали, чтобы я молчал, – Шестаков понизил голос. – И чтобы вы не пытались… ну… они сказали: «без глупостей».

Он усмехнулся. Без глупостей. В его положении любое слово могло стать глупостью.

У палатки стояла чёрная эмка с затемнёнными фарами – машина не из полковых. Рядом, покуривая, топтался водитель в форме, но без знаков различия. Из палатки доносились голоса. Двое.

Он откинул полог и вошёл.

Внутри, за его походным столом, сидели двое. Один – капитан, сухолицый, с глубоко посаженными глазами, без единого лишнего движения. Второй – старший лейтенант, молодой, с блокнотом на коленях.

Капитан поднял голову. Взгляд – цепкий, оценивающий, ничего не пропускающий.

– Майор Костров? – спросил он.

– Так точно.

– Капитан Серебряков. Особый отдел НКВД. Присаживайтесь.

Он сел на табурет напротив. Спину держал прямо, руки положил на колени – открыто, спокойно. Внутри всё кипело. Особый отдел. Та самая структура, которая в сорок первом работала и на войну, и против своих. Которая расстреливала отступающих и вешала шпионов на фонарных столбах. Которая спасла тысячи жизней – и загубила десятки тысяч.

И которая сейчас сидела напротив него, глядя как на врага народа.

– У нас к вам несколько вопросов, товарищ майор, – Серебряков достал из планшета бумагу. – Вчера вы подали рапорт начальнику штаба. В рапорте указали, что техника батальона требует обслуживания, но в целом готова к выполнению боевых задач. Правильно?