Вячеслав Гот – 1941. Я знал дату удара (страница 2)

Он аккуратно сложил лист, сунул в ящик стола и вышел на крыльцо.

Утро 20 июня 1941 года встречало его свежестью и птичьим гомоном. Военный городок просыпался. Где-то хлопнула дверь, послышалась команда – ленивая, предвыходная. За плацем, в казармах, уже гудел приглушённый говор красноармейцев, натягивающих обмундирование.

Всё было, как всегда.

И это «как всегда» было самым страшным, что он видел.

Он пошёл через плац. Шаг – чеканный, автоматический, выбитый годами службы. Тело помнило то, что разум считал чужим. Нога ставилась ровно, спина держалась струной. Только глаза – эти глаза не могли принадлежать тридцатидвухлетнему майору.

Они были глазами человека, который видел Сталинград после бомбёжки.

– Товарищ майор!

Он обернулся.

К нему бежал лейтенант. Молодой, почти мальчишка. Гимнастёрка сидит мешковато, пилотка сбита на затылок. Лицо открытое, ещё не тронутое войной.

– Товарищ майор, вас начальник штаба вызывает. Срочно.

– Что случилось?

– Не знаю, – лейтенант переступил с ноги на ногу. – Сказал: как увидите – сразу ко мне.

– Понял. Идите.

Лейтенант козырнул и побежал обратно. Он смотрел ему вслед, и в голове само собой всплыло: лейтенант Шестаков, 1920 года рождения, пропал без вести в августе сорок первого под Уманью.

Он знал этого мальчишку. Знал его судьбу. Знал, что через два месяца мать из Саратова будет слать запросы, на которые придет стандартное: «пропал без вести».

– Успеем ещё, – сказал он себе под нос. – Может быть, успеем.

Штаб размещался в двухэтажном кирпичном здании на краю городка. Он вошёл внутрь, привычно кивнул дежурному, поднялся на второй этаж. Длинный коридор, запах мастики и табака. Двери с табличками.

На двери начальника штаба таблички не было. Её и не полагалось.

Он постучал.

– Войдите.

Подполковник Маслов сидел за столом, склонившись над картой. При его появлении поднял голову. Лицо усталое, под глазами мешки. Маслов не спал третьи сутки – это он тоже знал. Знал, что полк приводят в повышенную боевую готовность по директиве из округа, но делают это тайно, чтобы не провоцировать.

– Садитесь, – Маслов кивнул на стул. – Вчера вечером вы подали рапорт? Тот, про который я просил?

– Так точно.

– Что там?

Он помолчал. Вчерашний рапорт был формальностью. Плановые учения, доукомплектование, состояние матчасти. Ни слова о том, что через сорок два часа здесь будет ад.

– Всё в порядке, товарищ подполковник. Личный состав готов. Техника требует небольшого обслуживания, но в целом…

– Ладно, – Маслов отодвинул карту. – У меня к вам другое дело. Из штаба округа поступила ориентировка. Немцы на той стороне активизировались. Разведка докладывает о передвижении частей.

– Я знаю.

Маслов поднял бровь.

– Откуда?

Он понял, что сморозил глупость. В этой жизни он не мог знать. Он был майором, командиром батальона, а не агентом ГРУ.

– Предполагаю, – нашёлся он. – Нарушений границы стало больше. Пограничники докладывают.

– Предполагаете, – Маслов хмыкнул. – Ладно. Я вот что хочу спросить. Как вы смотрите на то, чтобы поднять батальон по тревоге? В полевые лагеря, на учения. Формально – планово. Фактически – чтобы люди были не в казармах, когда…

Он не договорил.

Но он понял.

Маслов чувствовал. Не знал, не имел информации, не получал приказов. Просто чувствовал – старый служака, прошедший Хасан и Финскую. Нутром чуял, что пахнет жареным.

– Считаю правильным, – сказал он. – Чем раньше – тем лучше.

– Комдив против, – Маслов поморщился. – Говорит, паника. Скажут в округе – зачем без приказа людей дёргаем? А приказа нет. Вы же знаете.

– Знаю.

– И я знаю, – Маслов встал, прошёлся по кабинету. – Но чуйка… – он постучал себя по груди. – Чуйка не спит. Ладно. Идите. Я решу.

Он встал, козырнул. У двери задержался.

– Товарищ подполковник.

– Что?

– Разрешите обратиться.

– Обращайтесь.

– Лейтенант Шестаков. Он у вас в оперативном отделе. Толковый парень. Но если начнётся… если что – не отпускайте его в разведку. Он для этого не годится.

Маслов уставился на него с недоумением.

– С чего вы взяли?

– Предчувствие, – сказал он, глядя начальнику штаба прямо в глаза. – Чуйка. Как у вас.

В кабинете повисла тишина. Маслов смотрел на него долго, прищурившись, словно видел впервые.

– Ладно, – сказал наконец. – Примите во внимание. Идите.

Он вышел в коридор. Прислонился спиной к стене. Сердце колотилось ровно, но часто. Осторожнее, сказал он себе. Ты уже прокололся. Один раз – случайность. Второй – подозрение. Третий – особый отдел.

А времени оставалось всё меньше.

Он вышел из штаба. Солнце поднялось уже высоко, день обещал быть жарким. На плацу строилась рота для занятий. Сержант, молодой, с густым басом, командовал: «Равняйсь! Смирно!»

Он остановился, глядя на ровные шеренги.

Вот они. Все здесь. Все живы.

Рядовой Ковальчук, пулемётчик. Погибнет в августе, прикрывая отход батальона. Рядовой Симонян – сгорит в танке под Сталинградом. Младший сержант Власов – дойдёт до Берлина, но в сорок пятом, за два дня до Победы, подорвётся на мине.

Он знал их всех.

Знал, как умрут. Знал, кто вернётся инвалидом. Знал, кто пропадёт без вести, и чьи матери будут ждать до самой смерти.

Он мог бы сейчас подойти, сказать, предупредить. Его бы не поняли. Объявили бы сумасшедшим. Или хуже.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Я выиграл эту войну однажды, подумал он. Я имею право попытаться сделать так, чтобы вы заплатили за неё меньше.

Но как?

Рапорты не работали. Свидетельства очевидца из будущего – тем более. Особый отдел, если узнает, просто поставит к стенке как немецкого шпиона, распускающего панические слухи.

Он должен был найти другой способ.