Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 108)
Шаламов хмуро хмыкнул, промолчал.
– Можно и сейчас. Что с ним будет? Обморок. Мы-то здесь. Работайте.
Через полчаса Шаламов продолжил допрос, вернее, начал, так как ничего узнать у Туманского он не успел. Главное Туманский уже знал, только ответа дать не успел. Теперь сидел на том же стуле, плохо соображая, отвечал медленно, невпопад, Шаламов не лез, не рвал ему душу, боялся, как бы тот опять не брякнулся. У него на допросах ещё никто не умирал, но слышал, бывали такие случаи.
К вечеру кое-как он закончил разговор с подозреваемым. И у этого, как у Мартынова, «белели» невыясненными пятнами несколько часов. Где был, что делал, он объяснил, но подтвердить его алиби не нашлось никого. Не смог назвать. Шаламов задержал и его, выписав постановление, потом начал отыскивать капитана милиции Вихрасова. Версия, подсказанная Игорушкиным, опять овладела его сознанием, теперь, после допроса врачей-приятелей, она совсем затерзала его, не давала покоя. А за окном давно уже наступил вечер. Наступало то самое время, когда просыпалась вся нечистая рать, когда тёмные силы особенно любят устраивать свои коварные делишки. Следовало поспешать и ему.
К дому Туманских они подъехали быстро. Вихрасову не надо было повторять адрес и дорогу указывать, он уяснил всё, когда ещё Шаламов заикнулся ему по телефону. Он и машину оставил за три дома до нужного, дальше пешком добрались. Слякоть хлюпала под ногами, лужи от только что прошедшего дождя зеркалами отсвечивали, с деревьев капала и попадала за воротник вода, заставляя ёжиться. Или это заранее знобила нервная предстартовая лихорадка?
Весь дом уже сиял огнями, только окна на третьем этаже сиротливо темнели. Балкончик пустовал.
– Второго нет? – разглядывая балкон, сплюнул под ноги Шаламов и поднял ворот пиджака.
– Откуда? Здесь квартиры вагончиком. Двухкомнатные.
– Останься здесь.
– Да высоко, Михалыч. Ноги сломает, если кто отважится.
– Останься. Бережёного, как говорится…
– Чего же не сказал? Я бы взял хлопца.
– Повоевать хочется?
– Отчего же не попробовать ради дела.
– Подежурь. Я один поднимусь.
– Дать пушку?
– Зачем? Я её на границе, когда служил Отечеству, боялся.
– Ну гляди. – Вихрасов спрятал назад пистолет, он помнил, что армейскую службу криминалист проходил в пограничных войсках.
А тот уже отворял дверь в подъезд.
…Прошло время, которого хватило подняться на нужный этаж. Ключ у Шаламова имелся. Вихрасов в нетерпении поглядывал наверх, свет не зажигался. По времени выходило вроде бы и пора. Он ещё подождал, побродил, ссутулившись, у подъезда, дверь отворил, сунул голову, послушал. Тишина. Они договорились с Шаламовым, что свет в квартире зажигать тот не станет, если всё спокойно, даст отмашку с балкона, и капитан к нему поднимется. А потом обговорят, как организовать дальнейшую засаду. Пока примчались сюда, прожужжал ему уши своей затеей криминалист. Нашло на него наваждение, не иначе. Твердил ему по телефону, не переубедить – если кто-то есть за смертью той несчастной девочки, в квартиру эту обязательно заявится. Рыскал же неизвестный у её матери!
Дверь на балкон распахнулась шумно. Шаламов перегнулся через ограждение, размахивая руками, заорал:
– Телефон порезали! Вызывай скорую!
– Что там, Михалыч? – остолбенел капитан. – Кто?
– Труп! Не знаю! Вызывай врачей! Может, жив ещё!
Нат Невоспитанный
– Я тебе вот что подобрала, – всё-таки не стерпев, сунулась Варька к нему на кухню, протягивая книгу.
– Что это?
– Посмотри.
Он сидел за столом, укутавшись в простыню, обложившись книжками, тут же кофейник с чашкой недопитого кофе; выключив люстру, он приставил рядом для удобства торшер с одной неперегоревшей лампочкой. Видно было по всему, собрался коротать так всю ночь.
– Умора! Чего ты мучаешься. Есть специалисты. Они во всём разберутся.
– Я уже вижу, как разбираются! Обоих посадили! Невиновных! – Лаврентий весь не в себе закричал на Варьку и даже замахал рукой.
– А ты куда лезешь? Чем ты можешь помочь?
– Пока не знаю. Вот литературу смотрю…
– Чего ты смотришь? Это же всё кодексы уголовные! Своды законов с древнейших времён. Батюшка твой Павел Моисеевич собирал всю жизнь. Коллекция.
– Вот и изучаю.
– Да разве они нужны сейчас?
– А тебе почём знать?
– Да уж знаю. Кто пыль-то вытирает два раза в неделю? Небось не зря. Вот, говорю тебе, посмотри. – Она всё же втиснула ему в руки принесённую книжку.
– Что это?
– Читай, читай. Это больше поможет.
– Нат Пинкертон, – прочитал он полустёртую надпись из золотящихся букв на древней потёртой кожаной обложке. – Король сыщиков. Это что?
– Павел Моисеевич эту книжку особенно от коллекции своей берёг. И ещё там две есть. Мне доверил ключ, чтобы изредка заглядывала в тот шкапчик в зале, а то таракан или моль, не приведи господи, попадёт.
– Дура! Это беллетристика, – хмыкнул Лаврентий, повертев книжку, не раскрывая. – Сказки! Мне точная наука нужна. Чтобы доказать их невиновность. А ты мне Ната суёшь дурацкого!
– Сам ты Нат невоспитанный! Как с женщиной разговариваешь? Я читала. Он-то все преступления раскрывал. А ты? Как к Стефании Израэловне, так: «веди меня, Варенька, пожалуйста», а теперь вот и дура, и такая-сякая.
– Потому что лезешь под руку.
– Как же не лезть? Ты уже три часа сиднем сидишь. А ведь в ванную, сказал, пойдёшь. Вон, в простыне как был, так и заседаешь.
Она подошла осторожненько к нему сзади, обхватила тёплыми руками за шею, прильнула тёплым телом.
– Замёрз голый-то. Лучше другу своему позвони. Так и не пришёл? Больше пользы будет. Он серьёзный человек.
– Звонил уже раз пять. Брата его замучил. Нет Димыча. Пропал на работе.
– Так работа-то кончилась давно. Десятый час.
– Принеси телефон.
– Неужели пойдёшь? Ночь на дворе.
– Главное, дома бы объявился. Я мигом сгоняю.
На его счастье, Гардов оказался дома и взял трубку сам.
– Встретиться надо, – сразу затараторил ему Лаврентий. – По телефону не хотелось бы объясняться…
– Светку нашли? – перебил тот его.
– Ты знаешь уже?
– Слышал. На работе говорят.
– У меня тут кое-какие подробности…
– Какие подробности? Весь город шумит.
– Врёшь!
– Ну знаешь!.. Мне не до вранья.
– Так я подгребу сейчас. Обсудим кое-что. Это только лично.
– Ты знаешь, я занят. Давай утром.
– Нельзя. Я мигом.