Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 109)
– Нет. Не будет меня. Я сейчас ухожу.
– На минутку?…
– Нет меня!
– Ну и чёрт с тобой! – Лаврентий бросил в сердцах трубку.
– Вот они дружки-то твои. Я говорила. – Варька поправила трубку на аппарате. – Кому надо дерьмо за других разгребать. Это ты у нас защитник выискался. Ещё неизвестно, кто убил. А ты их защищать лезешь.
– Замолчи! – Лаврушка сбросил с себя покрывало, вскочил, уронив книжки, чашка загремела на пол, в трусах бросился в прихожку, лихорадочно начал искать одежду.
– Много ты понимаешь.
– Конечно, я дура.
– Недалека от истины. – Ему хватило нескольких минут, чтобы втиснуться в брюки, накинуть рубашку, набросить плащ, сунуть ноги в туфли и исчезнуть за дверью.
– Сам такой, – скуксилась было Варька, но, долго не думая, шустро встрепенулась, быстро оделась и выбежала вслед за ним. – А ещё врач называется.
Они жили недалеко друг от друга, поэтому с первого курса дружили, познакомились ещё на вступительных экзаменах. Димыч списывал у Лаврушки. Тот, весь круглый пятёрочник, гулял по коридорам института гоголем, прохлаждался, ещё не став студентом, а спустя полгода кудрявого долговязого говоруна знали все. К пятому курсу он растолстел, родители сразу после поступления достали какую-то справку, и его освободили от физкультуры. Димыч же, скромный, молчаливый тихушник, только напоследок отчудил пуще всех – отпустил бороду. Его поначалу принимались гонять, но на вечера зачастила интеллигенция, знаменитости из артистов местного театра – сплошь бородатые под Высоцкого, и про него забыли. Димыча даже бородачом не прозвали, у всех клички с первого курса, а к нему ничего не прилепало, про него просто забывали, и он, словно мышка, всегда оставался невидимым и неприметным.
Был случай в колхозе, когда помогали помидоры собирать. Но случай, он и есть случай. Забыли, как нелепое недоразумение. А Лаврентий запомнил.
Пошли гурьбой в дальнее село. Свой клуб для студентов рядом, каждый вечер пляски, так неймётся, девки свои примелькались, а тех хвалили. Единственный недостаток – парней там больше, те даже между собой за какую побойчей дрались насмерть, а чтоб чужаки – близко не подпускали. Но им что! Их великолепная пятёрка! Два боксёра, а Димыч самбо занимался. Один Лаврушка хиляк, а Поленов Семён уже тогда соответствовал своей фамилии, он и ростом, и кулачищами – полено, оно полено и есть. Пока разогревались между собой под твист, дульсинеи местные собрались потихоньку. Парни-то ещё, видно, от пахоты пока отмывались и водочку принимали, в деревне трезвым стыдно на людях появляться. Смотрели, смотрели на студентов те кустодиевские женщины, и не выдержала одна, Мартына на «белый танец» закадрила. Они между собой поклялись, что с девчонками поосторожнее будут с учётом прогнозов, а Мартын завёлся, и девчонка – лепота, закидоны глазками ему пошла строить…
Потом уже Эдик сваливал всё на внезапно возникший инстинкт и фрейдизмом объяснил своё поведение, мол, сыграла роль древнейшая подсознательность, и проснулся зверь. Больно уж шалунья логарифмами[57] его смутила. Лаврушка тогда Старшиновым[58] страсть как увлекался, в особенности его частушками. В стройотряд специально тетрадку с его сочинениями захватил, ну и каждый вечер у костра балагурил. Выдал и тут подходящую, как раз к месту:
Не успели отхохотать, чуть плакать не пришлось. Местные бармалеи заявились, окружили их, бить не начинали лишь из-за пустячка: два дружинника поблизости маячили, но и те хмуро косились, так и ждали момента, чтобы слинять. Лаврушка предложил спасаться через забор. Другого никто придумать не смог. Хотя и позорно всё это выглядело, но и Туманского убедили. Неслись гурьбой по дороге, преследуемые свистом, палками и камнями сельских женихов, Вадим велел одному удирать к своим за подмогой и милицией, а остальным задержать погоню. Принять бой, а там по обстоятельствам. Но подвернулся по дороге «Дом колхозника»: гостиница не гостиница, дом для ночёвки приезжих, туда и рванули, а Димычу выпало счастье к своим с вестью добежать, он самым быстроногим слыл в их компании. Бабка, хозяйка пристанища, враз сообразила, в чём дело, и дверь закрыла за ними на засовы. Так они спаслись и до утра стойко оборону держали. К обеду следующего дня подмога вместе с Димычем так и не появилась. Становилось невмоготу, злодеи деревенские ночь караулили, никуда не уходили, ещё более разозлившись, и только местный бригадир, отогнал их наконец на работу. Так что неизвестно, чем дело бы кончилось.
Голодные и злые, как черти, они вернулись, Димыча рыскать начали, а тот в постели скуксился – ногу подвернул. А почему про них забыл, так толком и не объяснил.
Потом, года два прошло, когда уже совсем близко Лаврушка с Димычем сошёлся, как-то в задушевной беседе признался тот, что обиделся на Мартына, сам хотел дульсинею ту пригласить, а «моряк» перехватил, вот и отомстил.
– А нога? – вытаращил глаза Лаврушка.
– Придумал.
– А мы как же? Про нас забыл? – заорал он.
– Не подумал как-то… – весь был ответ.
Но это было скорее в детстве, о случае том никто не вспоминал, забыл и Лаврушка почти совсем.
Теперь они вроде как поменялись местами, снова приятели попали в беду, только за помощью теперь побежал Лаврентий к Димычу. И выросли они, можно сказать, мужиками стали.
Миновав два квартала, Лаврентий осознал, что допустил непростительную ошибку: вместо туфель он оказался в «домашках», а главное – на босую ногу. В такую сырость и слякоть – непозволительное легкомыслие, но не возвращаться же! Тем более оставалось уже только полдороги. В темноте он быстро оказался в нескольких лужах и совсем промок. Это остудило и его пыл, и желания. Он залавировал по тротуару между коварными плодами природных катаклизмов и сбавил скорость. Ненавязчиво дал о себе знать поддувавший под тонкий болоньевый плащик ветерок. Поначалу он, казалось, помогал, подгонял, а свернул Лаврентий в очередной переулок с основного пути и угодил в настоящую аэродинамическую трубу – стихия здесь бушевала, едва не сметая с ног, плащ его совсем запарусил, кудри рвало назад так, что, казалось, слетит и голова с плеч.
Вот чёрт! Ведьмы шабаш устроили, мелькнули шальные мысли. А там уж и Светку хоронить… Да закрутилась с её смертью их жизнь. Всех разметало, разъерошило! Вадим с Эдиком, кто бы мог подумать ещё вчера, в тюрьме парятся. Инку семью собаками не сыскать, сколько ни звонил он ей по телефону. Димыча только теперь к ночи и удалось услышать, а тот видеть его не пожелал, занят чем-то оказался! Интересно, чем? Не ногу ли опять подвернул? С него станется. К Мартынову тот относился настороженно, так и остался. А сам Лаврентий, атеист! марксист! И чёрт-те кто до мозга костей! К гадалке средневековой плакаться ходил, малограмотному недорослю сподобился! Один Поленов в стороне, про него ничего не известно, но Савелию Лаврентий даже звонить не стал, у того свои семейные дела, объявится сам, как про всё узнает…
Во дворе знакомого дома можно было спрятаться от злющего ветра. Лаврентий остановился перевести дух. Прозяб он основательно, особенно застыли мокрые ноги. Но не зря всё-таки он торопился, спешил. Вон дверь во втором подъезде хлопнула, и знакомая громоздкая фигура выкатилась во двор. Стоит, оглядывается, к темноте привыкает и бородой своей водит туда-сюда. Высматривает кого-то. Сейчас он, Лаврентий, как в молодости, подберётся к дружку сзади незаметно и гаркнет во всю глотку, будет знать, как занятым прикидываться!
Лаврентий сделал несколько шагов и остановился. Гардов явно кого-то дожидался. И уж, конечно, не его, Лаврушку. Что-то озадачило его в поведении приятеля, что-то насторожило; спроси сам себя Лаврушка, и не ответил бы, не сообразил; интуиция, неразгаданное учёными первобытное чувство животного, заставила его замереть, укрыться за деревом и дожидаться неведомо ещё чего, как охотника, спрятавшегося в кустах.
К Гардову мелькнула, подскочила какая-то тень. Лаврентий и не уловил сразу, как она явилась. Человек, мужчина низенький, скорее всего, дожидался Гардова, прятался тоже где-то здесь, за деревом.
«Откуда же он взялся? – гадал Лаврентий. – Теперь уж само собой вылазить мне из засады не стоит. Подумают оба, что слежу за ними. Шпионю…»
Гардов с незнакомым затоптались, заговорили оживлённо, ну прямо дружки неразлучные, вечность не виделись. Димыч на окна своей квартиры раза два показал, там ещё свет горел, видимо, приглашая подняться. Однако они развернулись от дома и зашагали со двора. Незнакомец настойчиво повёл Димыча за собой.
«Кто же это с ним? – ломал голову Лаврентий, узнавая в походке и крадущихся повадках знакомое, виденное совсем недавно. – Со мной встретиться из-за этого мужика не захотел! Тут Светка!.. Вадим с Эдиком по уши вляпались! А ему не до нас!»
Эти чувства обиды, непонимание происходящего, дикое зло, охватившие Лаврентия, сковали его ноги, сдавили крик вдогонку, чтобы остановить уходящего с незнакомцем приятеля.
– Вот тебе и друг, – шепнул ему в ухо сзади голос, и Варька, обхватив его руками, прижала к себе, едва не упавшего от неожиданности и испуга.
– Что! Кто! – вскрикнул он.
– Нужен ты ему!
– Как ты здесь? – прошептал он. – Напугала до смерти!