Вячеслав Белоусов – Призраки оставляют следы (страница 49)

– Что ещё?

– Новый следователь кобенится. Дежурных наших гонял на днях.

– Ковшов?

– Молодой да ранний.

– За что?

– Нерасторопны, то да сё…

– Разгильдяи! Я им ещё добавлю, – лениво поморщился Каримов.

Замполита как ветром сдуло.

С Ковшовым, думал Каримов, надо бы разобраться особо. Тот последним виделся с уголовником Топорковым. Получил повреждения, но смолчал и затаился. Что знает, неизвестно… Сейчас ведёт следствие по уголовному делу, но держится замкнуто. Каримов пробовал пытать Квашнина, которого следователь гоняет с различными поручениями, но тот божится, что из Ковшова лишнего слова не вытянуть. Потом пошла информация, что следователь стал водить дружбу с патологоанатомом. Однако ничего предосудительного в этом не усматривалось: сыщик и эксперт должны быть вместе, трупов зимой хватало, выезды на места их обнаружения участились.

Обычно, когда появлялись свободные минуты, Каримов обходил кабинеты в отделе. Не предупреждая, шёл один, и его визитов страшились. Не то, чтобы у подчинённых постоянный бедлам в комнатах, он столов и шкафов не открывал, исподнее не вытряхивал, но всегда попадался какой-нибудь недотёпа. Уже совсем было собравшись заняться этим, он замер от внезапного звонка. Дежурный предупредил, что его кто-то просит к телефону из деревни Семёновка.

Каримов поближе прижал трубку к уху, едва узнал своих людей: помехи лишали возможности понять, что кричали ему с другого конца провода его орлы, которым поручил глаз не спускать с патологоанатома. С трудом удалось уяснить, что Дынин второй день обитал в тех краях, слонялся по холму, разрывал землю, вытаскивал кости. Они припугнули его, но мальчишка не послушался, продолжил свои раскопки на следующий день, они решили его проучить.

– Живой, надеюсь? – спросил Каримов.

– Не рассчитали сил, – балагурил в ответ молодец. – Барсук его легонько задел лапищей, так он и рассыпался.

– Смотрите, чтоб не до смерти, – не осерчал Каримов. – Хлопот потом с ним…

– А он и помнить не будет. Барсук своё дело знает.

– Не наследили, стервецы?

– Огонь все следы спалил.

– Вы всё же загляните ко мне, как освобожусь, – напутствовал Каримов, – расскажите подробности.

– Путь-то не близкий…

– Ничего. Дождусь.

VI

Не успел он переварить в сознании услышанное из Семёновки, в дверь осторожно просунулась голова особо доверенного лица, инспектора по охране рыбных запасов Игралиева.

– Заходи, – кивнул ему Каримов, поглядывая на часы, пора проведать Хансултанова в больнице.

– Я буквально на секундочку, товарищ подполковник, – застыв у стола, понизил голос специалист рыбных дел. – Что-то Усыкин вокруг нашего конфиската круги подозрительные нарезает. Вопросы задаёт младшему составу, интересуется, как мы чёрную икру и красную рыбу, изъятую у браконьеров, оформляем и что с ней потом делаем.

– К тебе подходил?

– Нет. Директоров рыбокомбинатов начал трясти, инженерный состав. Одним словом, тех, кто акты нам подписывал об уничтожении конфиската путём сожжения.

– И что они?

– Пока подтверждают.

– А больше им и делать нечего. Подписи же имеются.

– Как держаться, Сальникова учить не надо, а Подгорный молод ещё, прибежал ко мне, весь трясётся от страха.

– Контролируй ситуацию. Если Усыкин глубже начнёт копать, дай мне знать. Но, думаю, ему скоро не до этого будет.

– А что? – бледное лицо инспектора порозовело, глазки перестали бегать.

– Не знаешь? Дочка Хана под лёд ушла. Это чепэ областного масштаба. Мать уже бучу подняла, а там и брат примчится. Да и другие события на носу. Хан-то безнадёжен.

– Неужели умрёт?

– Инсульт, брат, штука коварная. Будем молиться, чтобы пожил…

Затем он разбирался с Квашниным и его оперативниками по нераскрытым кражам. Дотошный Квашнин громоздил планы мероприятий один круче другого, энергии и азарта было столько, что приходилось останавливать.

– Результата не вижу, – лениво корил его Каримов. – Вот будет результат, представлю всех к званиям. За мной не задержится.

Был он чересчур добр сегодня, сам себя не узнавал, но подпортили настроение те, поспешившие из Семёновки. Когда постучали в дверь, он уже уловил неладное. Трусливо вошёл один, хоть с виду и бугай с выставки. Второй следом, тоже с понурой головой.

– Чего? Вы же только что трепались, что всё нормально?

Глаза прятали оба. Начали боязливо, он учуял – как есть обмишулились! Попинав патологоанатома и бросив его на льду у речки, они отъехали телефон поискать, чтоб в райотдел дозвониться, мыкались больше, чем с юнцом занимались, а перед возвращением решили проверить, не откинулся ли тот, всяко бывает на морозе, да и сердито приложился распоясавшийся Барсук. Прикатили, а лепилу не нашли. Кинулись к Сычихе, та выложила всё, как есть: были у неё люди, солидные, с псом, и красной книжкой перед носом махали. Патологоанатома привели в чувство и увезли не иначе как в город. То же самое подтвердили и паромщики. Собака в ошейнике, такой человека порвать в два счёта, а сыщики не иначе от Лудонина – их приёмчики…

Каримов приказал обоим безотлагательно удирать из области куда подальше, те резво выскочили из кабинета.

С полковником Лудониным не строились у Каримова отношения. Не заладилось сразу, когда столкнулись они при оценке причин смерти Топоркова. Максинов поручил Лудонину разобраться с необходимостью применения большого количества огнестрельного оружия при попытке обезвредить уголовника. Каримов ожидал всякого от той проверки, допускал и критику, но Лудонин ошарашил его, заявив, что надобности в такой операции вообще не было. До откровенной ругани у них не дошло, но Каримов настаивал, что смерть беглеца – естественный итог. Тогда Лудонин заявил, что приедет разбираться дополнительно. Этого Каримов ждал с тревогой, и события в Семёновке могли подлить масла в разгорающийся костёр конфликта: хорошо, если патологоанатом не запомнил его людей и не наговорит лишнего, а если всё всплывёт? Страшился этих мыслей Каримов и гнал от себя.

VII

Внезапный звонок телефона вспугнул его. Нервы перестали выдерживать жуткое напряжение последних дней? Неустрашимый, натренированный его организм стал давать перебои? Каримов рванул трубку.

«Спокойнее, спокойнее, – мысленно останавливал он себя. – Ну пусть уже разыскивает его сам Лудонин. Что он спросит? Какие предъявит претензии? Дынин, если в больнице, ещё и рта не смог раскрыть, а уголовник Топорков никогда уже не откроет. Полоумный Дуремар, отец уголовника?.. Но что тот знает? Понесёт бред насчёт Хана, своего бывшего дружка? Так он сам такой же кровопийца… Нет у Лудонина против меня никаких улик и доказательств и никогда теперь не появится… Нечего опасаться. А прошляпивших патологоанатома поганцев я отправил в такую тьмутаракань, что их днём с огнём не отыщут! Так что спокойнее, – ещё раз мысленно подстегнул он себя. – Воин проигрывает битву, если сомневается в победе. Сомнений быть не должно».

– Равиль Исхакович, – дошёл до его сознания голос из трубки телефона, – хочу тебя обрадовать. Хайса пришёл в себя!

Это кричал ему главный врач больницы, дурак Брякин, голос звенел, аж в ушах ломило, но он слышал его словно сквозь туман.

– Сегодня с утра ему гораздо лучше! – орал тот не переставая, будто Левитан об очередной победе. – Попытался поднять голову. Заговорить. Я понял, он тебя хочет видеть. Имя твоё выговорил! Галина Митрофановна от него не отходит. Мы ждём тебя, дорогой, в палате.

«Ещё удар! – подвёл черту похолодевший Каримов. – Если Лудонин пока далеко, этот рядом. Неужели очухается Хан? Ну и денёк у меня сегодня!»

Он попытался собраться, сосредоточиться. И его лихорадочно заработавший мозг нашёл решение.

Если Хан оживал, больше того, если заговорил и ищет его, значит, следует мчаться к нему и доложить о происках Лудонина. Далее, если здоровье позволит Хану, необходимо убедить его прямо из палаты звонить в обком парии. У Хайсы там свои людишки. Людишки не простые, способные остановить донкихота из уголовного розыска. Потребуется, пусть выходят на самого Максинова, это единственный путь защиты и спасения. Рисковый, но единственный… Надев шинель и фуражку, не теряя ни секунды, Каримов поторопился из райотдела.

Завернувшая было зима отпустила. И тут же разверзлась грязь, пронизывающий ветер жёг лицо. Однако свежий воздух взбодрил. Каримов почти бежал, низко согнувшись, борясь с ветром. Улицы пусты. Люди будто вымерли и собак не видать. Мерзкая погода убивала желание шастать без особой нужды. Издали Каримов всмотрелся в серое обветшалое здание. «Так Брякин и не расстарался с ремонтом, – мелькнула дрянная мысль совсем не к месту. – Болтлив этот Брякин. Всё вылечить обещался, а ничего не сделал. Теперь твердит: „режь“, а под нож уже поздно. Если язва, так кромсать полжелудка придётся, а куда с полжелудком, погонят из милиции… А, чёрт! О чём я думаю? Хан очухался! Вот новость так новость! Неужели уцелеет и выкарабкается эта гадина!..»

Его насторожили люди, суетившиеся у больницы. Брякин, самый приметный, на крыльце в одном белом халате без обычной своей нелепой шапочки. Волосы на его голове развевались от ветра, он размахивал руками, что-то кричал. Вокруг него бегала старушка, пыталась накинуть на главврача пальто. В тёмном одеянии чернел как-то особнячком, низенький, в шляпе. И руки в карманах длинного пальто. Это Усыкин. «Никак не свалит его туберкулёз. А ведь давно болен. Все знают, а скрывают. Тоже боится, что погонят из органов, как ляжет лечиться… – Каримов даже позлорадствовал мысли, объединившей его с ненавистным человеком. – Сегодня чекист опередил, раньше к Хану поспел…»