Вячеслав Белоусов – Призраки оставляют следы (страница 51)

– Повиснет дело…

– А ты? Ты-то чего раскис! Это Яшка так тебя раздраконил, что ты хвост поджал? Небось упрекал делами милицейской подследственности?.. Лебедями да газеткой?..

– На память номер подарил.

– А ты возьми. Не отказывайся.

– Взял уже…

– Вот и правильно, боец. С задачей справился. И заслужил. Пусть смеётся тот, кто не понимает. Ты губы стисни, – Федонин даже хлопнул его по плечу, подбадривая. – А дело Топоркова мы тоже на тормозах не спустим. Не лыком шиты, а, боец?

Федонин ещё что-то говорил, успокаивая его, но у Данилы и самого уже отлегло, он полез в портфель, достал отдельное письмо руководителя научно-исследовательской лаборатории специально для Федонина, пачку фотографий к заключениям – весь багаж выложил на стол, а напоследок протянул старшему следователю маленький свёрток.

– Это что же, добавка от питерцев? – улыбнулся тот. – Мне и этого читать не перечитать. Нонке спать не дам.

– Сувенир, – буркнул Данила. – От меня. Я в Питере впервые… благодаря вам… вот, на память.

– Так-так, – хмыкнул Федонин и развернул свёрток.

В свёртке оказалась картонная коробочка. Долго мучился, ноги оббил Данила, шляясь по книжным развалам Ленинграда в последний день. Искал редкую книгу, такой фолиант, чтобы ошеломить великого библиомана. А штучка эта подвернулась на глаза случайно, величиной едва умещаясь на ладони. Бронзовая статуэтка основателя города великого Петра. Данила знал, Федонина, старого лиса, так просто ничем не удивить, не поразить, но то, что стояло теперь на столе перед старшим следователем, явно покушалось на это.

Как догадался, как додумался скульптор увидеть великого императора таким? Нет! Это не красавец – диктатор, повелитель Европы, одним ударом кулака сбросивший с родной земли невежество и убогость, армадой кораблей завоёвывавший моря. Непропорционально сложенный верзила с совершенно лысой маленькой головой – без парика, согбенный в три погибели, отдыхал на боевом барабане, полный неведомых дум. Поникнув к земле, раздавленный непосильным невидимым обычному глазу грузом, он вытянул, беспомощно откинул болезную ногу, не в силах ею владеть, непослушной тонкой рукой пытался опереться на единственную опору – жидкую трость.

Фигурка царя, когда Данила увидел её впервые, потрясла. Он сразу решил – берет её. Лучшего не найти. Продавщица, скучая, сообщила, – экземпляр, будет дорого стоить. Данила наскрёб всё, что у него было. «А больше ничем не интересуетесь?» – равнодушно предложила продавщица, заворачивая покупку, и повела рукой. Рядом громоздились оловянные монументы вождей всех мастей, начиная от Ильича.

Федонин оценил презент. Долго вертел, разглядывал фигурку, приближал к глазам, отводил в сторону. Нашёл ей место на книжной полке, стоял и любовался.

– Ты знаешь… – задумчиво сказал, наконец, он. – Вот ведь как в жизни… Мы его и Медным всадником видали, и у Гё он Алёшку пытал-допрашивал, а как стрельцам головы рубил!.. А вот в этой статуэтке его истинная сущность, человеческая. Растерялся он, нет сил, нет воли, а мысль горькая закружила: зачем ты на земле, человек?.. Смотрю я на него, и кажется, нет у него ответа. Ищет он его и найдёт ли? Вот так и мы, тщеславны, гордецы, все за славой гоняемся, а беззащитны и ничтожны перед вечностью.

Он помолчал, кофе выпили по второй чашке.

– А ты как понял, что угодишь мне? – спросил вдруг Федонин.

Данила не ответил, вместо этого протянул ему записку Колосухина:

– Как вы думаете, Павел Никифорович, что бы это могло значить?

Тот перечитал её подозрительно, перевернул другой стороной:

– Такие приглашения редко делаются…

– Зачем я им понадобился?

– Лев Андреевич Вольдушев, зав административным отделом. Это, брат…

– Я ему незнаком.

– На совещаниях у нас часто выступает. Я тебе говорил.

– Думаете, по тому поводу? Из-за браконьеров?

– Он уже забыл о них.

– Так газетка шум подняла?

– Тут другое. Думаю, отработал ты у нас, боец.

– Вы горько шутите, Павел Никифорович. Как это отработал?

– А так. Предложат тебе новое место. В обком, в административный отдел Лев Андреевич сватать станет. – Федонин отвернулся к окну. – Сейчас мода такая, слыхал я, стариков-то шуганул он некоторых, ему два человека требовались по уголовным вопросам и по гражданскому праву. Любку Слободкину, известную цивилистку нашу, он ещё прошлым месяцем сманил, следственника не хватало. Максинов своего милиционера советовал, но тот Петровича всё упрашивал.

– Я же молодой.

– Там и состаришься, – хмыкнул Федонин, но тут же поправился. – Я шучу, шучу. Молодость – всегда достоинство, а не недостаток. И опыта там быстро наберёшься. Этому делу они быстро учат.

И опять глаза в окно кинул.

– Не дам я согласия. Не для этого институт заканчивал.

– Приглянулся, видно, ты им после голубей тех.

– Каких ещё голубей?

– Фу ты чёрт! Что-то совсем я раскис. Доконает меня Пендюрёв… Лебедей, я имел в виду.

– Нет в том никакой моей заслуги.

– Это уж не нам судить, боец, – поджал губу Федонин. – Нас в таких делах никто и спрашивать не станет.

Данила уставился во все глаза на старшего следователя, крикнуть захотелось во всю мочь, но странное случилось, не слышал его никто, не хочет слышать, а Федонин зыркнул на него снизу, и прилип у Данилы язык. Он сгрёб фото-таблицы в портфель, потянулся к заключениям.

– Оставь пока, – остановил Федонин. – И портфельчик пусть останется. Может, понадобится.

III

В обкоме дежурный сержант попыхтел пухлыми щёчками, вошедшего подозрительно поизучал, прищурив и без того узкие восточные глазки на удостоверение, и пузом загородил узкий проход у пропускного барьерчика.

– Не похож? – зло пошутил Данила, мрачное чувство после расставания с Федониным ещё грызло его нутро, неприязнь закипала при виде самодовольного стража.

Сержант не отреагировал, отзвонил кому-то о его прибытии и вызвал лифт, хотя Ковшову нужно было на второй этаж. Молоденькая секретарша в приёмной бросилась помогать снять пальто и проводила к помощнику Вольдушева.

– Данила! – с порога раскрыл объятия толстяк покрупнее дежурившего на входе. – Заждались тебя! Возвратился?

С трудом он узнал студента, обучавшегося курсом ниже на заочном факультете, уже тогда тот работал в Управлении милиции, занимаясь розысками без вести пропавших. Костерил свою работу, а теперь, выходит, сюда перебрался и по лицу заметно, не прогадал. Стол, из-за которого он появился не без достоинства, был огромен, сверкал стеклом, впечатлял отсутствием бумаг и несколькими телефонными аппаратами, уныло молчавшими.

– Как? – кивнул на них Данила. – Управляешься, Семён?

– Помнишь Гарина? Артиста, колхозного водовоза из кино? – Семён закатил глазки. – Ле-по-та!.. Я слышал, ты тоже к нам? Поздравляю. Это, старичок, настоящий скачок!

– Скачок? По фене вроде грабёж, разбойное нападение? – морщась, начал вспоминать Данила.

– Точно! – встряхнул его за плечи бывший студент и сыщик. – Я их тут, интеллигентов, учу нормальному языку. Помогаю познавать настоящую жизнь, а то у этих партийцев школьные представления.

– Обучаешь, значит?

– Ага! О теневых сторонах отеческих будней. Народ смышлёный, – лыбился балагур. – Чаем угощать не стану. Отметим потом где-нибудь. Андреич как раз свободен.

И Семён увлёк Данилу за собой к высокой солидной двери. Осторожно приоткрыл без стука и, втиснув голову, пропел:

– Лев Андреевич, к вам тут из прокуратуры Ковшов Данила… – заикнувшись, он обернулся: – Как тебя?

Но из кабинета уже неслось:

– Пусть заходит.

Данила протиснулся в дверь мимо необъятного Семёна и зажмурился: большое количество окон с распахнутыми занавесями обрушивало столбы света, невольно он даже прикрылся рукой, а когда опустил её, застыл от зоркого взгляда человека, сидящего перед ним.

Вольдушев был крепок, моложав, хотя заметно сед в висках, напоминал армейского командира, и рукопожатие под стать.

– Давно с поезда?

– Утром. В прокуратуру и вот… сюда.

– Похвально.

Данила пожал плечами.

– Как поездка?