VUS HAAR – Тэнгри, Газар и Нижний мир. Космология древних бурят (страница 2)

В центре этого мира, как сердце в грудной клетке мамонта, лежит озеро Байкал. Но для древних бурят — это не «озеро». У них нет слова, которое бы точно передало его масштаб. Русские первопроходцы, услышав бурятское «Байгал далай», перевели как «Байкал-море», и это был точный перевод. Байкал — это море (далай), это отдельная стихия, которая имеет свой собственный космический статус, отличный от статуса всех других водоёмов. Согласно одному из мифов, записанному этнографом Матвеем Хангаловым в конце XIX века у аларских бурят, Байкал возник на месте слезы, упавшей с лица Хан Хурмаса, когда он оплакивал гибель своего сына в битве с тёмными тэнгриями. Слеза была настолько тяжёлой, что прожгла землю до Нижнего мира, и вода из всех семи небесных источников хлынула в эту воронку. Так море стало соединять три мира: своей гладью оно принадлежит Среднему миру, своим дном уходит в Нижний, а рябью на волнах отражает Верхний. Именно поэтому, по свидетельству того же Хангалова, буряты избегали плавать по Байкалу в полнолуние: в это время вода становится прозрачной, как стекло, и можно увидеть Эрлик-хана, сидящего на троне из чёрного нефрита на самом дне, а кто увидит владыку Нижнего мира, тот сам скоро станет его гостем.

Но вернёмся к границам, потому что без понимания границ невозможно понять, как буряты структурировали свой космос. Граница — это не линия. Для кочевника граница — это всегда горизонт. А горизонт — это не просто линия, где небо сходится с землёй. Это место встречи миров. За горизонтом находится то, чего ты ещё не видел, а значит, то, что может быть как опасным, так и священным. Бурятская космология не знала пустого пространства. Каждый кусочек земли имел имя, имел хозяина, имел историю сотворения. Если русский крестьянин XVIII века мог сказать «поле за деревней», бурят сказал бы «поле, где дед моего деда убил чёрного волка в год Жёлтой Собаки, и теперь там растёт трава, которую едят только больные лошади». Пространство было плотно населено смыслами. И границы этих смыслов были жёстче любых политических карт.

Северные пределы бурятского мира — это не просто холод. Это место, где небо и земля смыкаются настолько плотно, что через тонкий слой вечной мерзлоты можно услышать дыхание предков. Археологические раскопки на реке Лене, у села Качуг, обнаружили стоянки древних охотников на мамонтов, возраст которых превышает 35 тысяч лет. Раскопки проводились под руководством ленинградского археолога Германа Ивановича Медведева в 1972–1976 годах, и среди тысяч каменных орудий, костей животных и фрагментов древних очагов были найдены три пластины из рога северного оленя с нарезками. Медведев, известный своим скептицизмом в отношении «палеокалендарей», тем не менее был вынужден признать: нарезки сгруппированы в серии по 27, 28 и 29 рисок, повторяющиеся с цикличностью, указывающей на систематическое наблюдение за Луной. Это не было единичным случаем. Позднее, в 1980-х годах, экспедиция Новосибирского института археологии и этнографии под руководством Виталия Епифановича Ларичева обнаружила на стоянке Малая Сыя (Хакасия, но культура та же, что и у предков бурят) кость мамонта с лунным календарём из 245 рисок, что соответствует 9 синодическим месяцам с погрешностью всего в полдня. То есть ещё до того, как сформировался этноним «бурят», люди, жившие на этой земле, уже вглядывались в ночное светило, подсчитывали его фазы и пытались записать этот ритм на кости и роге. Они не знали, что такое «синодический месяц». Но они знали, что от одной узкой серповидной Луны до другой проходит 29 или 30 дней, и что если поставить палку в землю в день новолуния, то через 15 дней тень от палки будет короче, а через 30 — снова длиннее. Это и есть начало космологии. Не философские рассуждения о первоэлементах, а практическое, телесное знание, добытое ценой жизни и смерти — потому что если ты ошибёшься с днём, когда нужно перегонять скот через замёрзшую реку, твои лошади провалятся под лёд, и весь род останется без мяса на зиму.

Южная граница бурятского мира — это степи Забайкалья. Здесь, в долинах рек Онон, Керулен и Торей, небо совершенно иное. Оно не давит, как на севере, а раскидывается куполом такой высоты, что кажется, будто до звёзд рукой подать, будто можно встать на цыпочки и дотянуться до самой яркой из них. Именно в этих степях формировалась хуннская астрономия, оказавшая колоссальное влияние на протобурятские племена. Хунны, создавшие первую кочевую империю в Центральной Азии (III век до н.э. — II век н.э.), имели жрецов-астрономов, которых китайские хроники называют «ши» — наблюдатели времени. Китайский исторический труд «Хоу Ханьшу» (V век н.э., автор — Фань Е, собравший более ранние материалы) сообщает, что хунны «по положению семи звёзд Северного ковша определяли время сезонных перекочёвок». Северный ковш — это, конечно, Большая Медведица, которая у хуннов называлась «семь старейшин», а у бурят получила имя «Долоон бурхан» — семь божеств-старцев. Но буряты не просто скопировали хуннское знание. Они переработали его, добавив свои детали. Если хунны использовали положение ковша для чисто практических целей — когда ручка ковша смотрит на восток, пора уходить на летние пастбища, когда на запад — на зимние, — то буряты наделили эти позиции этическим смыслом. Ковш, смотрящий на восток, означает, что предки смотрят на землю днём и видят все поступки людей. Поэтому весной нельзя было красть, лгать и обижать слабых — иначе к осени умрёт лучший конь или родится калека-ребёнок. Ковш, смотрящий на запад, означает, что предки отвернулись от земли и смотрят в другие миры, поэтому осенью можно было судить споры с большей строгостью, казнить преступников и изгонять провинившихся из рода. Астрономия стала моралью. И это — ключевая черта бурятской космологии, которая будет красной нитью проходить через всю нашу книгу: звёзды не просто указывают путь в пространстве. Они указывают путь в поступках. От них нельзя спрятаться. Они видят всё.

Западная граница бурятского мира — Саяны. Этот хребет, протянувшийся с северо-запада на юго-восток почти на тысячу километров, в бурятской космологии играет роль «спины мира» или, по другой версии, «лестницы на небо». Не случайно самые священные обоо (каменные кучи для жертвоприношений) находятся именно на саянских перевалах — таких как перевал Мундарга, перевал Тенгис, перевал Хужиртай. В 1722 году капитан гвардии Иоганн Таберт (в русской службе — Иван Таберт), проезжая через Саяны в составе посольства Лоренца Ланге в Китай, записал в своём дневнике рассказ местного ламы, чьё имя не сохранилось, но чьи слова были зафиксированы с точностью, достойной этнографа: «Под самым большим пиком, который мы называем Мүнхэ-Сарьдаг, живут пять тэнгриев, которые держат верёвку, привязанную к Полярной звезде. Если они ослабят хватку, звёзды посыплются на землю, как переспелые ягоды с куста, и наступит конец света. Но пока мы приносим им в жертву белых баранов с чёрными ушами, они держат верёвку крепко». Этот миф — чистая космология, упакованная в географию. Верёвка, привязанная к Полярной звезде — это мировая ось. Пять тэнгриев — это пять планет (Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн), которые в бурятской традиции считались стражами врат между мирами. Белый баран с чёрными ушами — это не просто жертва. Это модель вселенной: белое — это Верхний мир, чёрное — Нижний, а баран (животное, которое ходит по земле) — это Средний мир. Принося в жертву барана, человек воспроизводит акт творения, возвращая богам то, что они дали. И место для этого жертвоприношения — не любое, а именно перевал в Саянах, где небо ближе всего к земле. Таберт, человек сугубо практический, инженер-фортификатор по образованию, записал это с лёгкой усмешкой. Он не понял, что стал свидетелем живой космологической практики, возраст которой — не менее двух тысяч лет. Мы же сегодня, имея возможность сопоставить его записи с более поздними этнографическими материалами, понимаем: Саяны были для бурят не просто горами. Это была обсерватория под открытым небом. Это был храм, алтарь и университет в одном флаконе.

Восточная граница — Хинган. Здесь археологических памятников значительно меньше, потому что буряты редко заходили за Хинган. Это была «земля за чертой», «территория чужих», где, по преданиям, живут существа без пупа, с одним глазом на лбу и ногами, повёрнутыми назад. Но даже этот край был включён в космологическую схему, потому что в бурятской традиции не может быть ничего, что находилось бы вне космоса. Космос — это всё. Даже то, что ты не знаешь и боишься. За Хинганом, согласно мифу, записанному Гомбожабом Цыбиковым в 1895 году у хоринских бурят, находится край света, где небо смыкается с землёй так плотно, что между ними нельзя просунуть даже лезвие ножа. И там, в гигантской норе, вырытой в вечной мерзлоте, спит дракон Арахо — тот самый, который каждую ночь проглатывает солнце и отрыгивает его утром. Арахо — это, конечно, мифологическое объяснение суточного цикла, но за этим мифом стоит и географическая реальность. На крайнем востоке, за Хинганом, находится Маньчжурия, где в древности жили племена, которых буряты боялись и с которыми иногда воевали. Дракон — это образ чужого, непонятного, враждебного. И в то же время — необходимого. Потому что без дракона не было бы утра. Без тьмы не было бы света. Эта дуальность — ещё одна сквозная тема бурятской космологии, которую мы встретим снова и снова.