VUS HAAR – Тэнгри, Газар и Нижний мир. Космология древних бурят (страница 15)

Теперь о том, что не раскопано, но вызывает особое любопытство у исследователей и могло бы дать ответы на ключевые вопросы о космологии древних бурят. Есть несколько категорий памятников, которые археологи давно хотели бы изучить, но не могут из-за отсутствия финансирования, разрешений или доступа. Первое — это святилища на вершинах гор. В Бурятии десятки гор считаются священными — Бурхан-Ула (в Тункинской долине, высота около 2000 метров), Байса (в Баргузинской долине), Шаман-Гора на Байкале (рядом с посёлком Сахюрта), гора Юндун в Хилокском районе и многие другие. На вершинах этих гор часто есть каменные выкладки, обоо (культовые каменные кучи), иногда — менгиры и даже небольшие каменные ящики, похожие на плиточные могилы. Мы не знаем, имеют ли эти выкладки астрономическую ориентацию, потому что никто не поднимался на них с теодолитом и GPS-навигатором. Для бурят эти горы священны, и проводить археологические раскопки на них можно только с разрешения местных общин, которое получить трудно — шаманы и старейшины часто отказывают, опасаясь, что раскопки потревожат духов. Но даже если разрешение получено, нужны альпинистское снаряжение и опытные скалолазы, потому что многие вершины труднодоступны, с крутыми склонами и осыпями. Это стоит денег — аренда снаряжения, оплата инструкторов, страховка. Денег нет. Второе — это дольмены и менгиры. В Забайкалье есть несколько памятников, напоминающих европейские дольмены — каменные ящики с перекрытием, иногда с отверстием в передней плите, как у кавказских дольменов. Их природа неясна. Некоторые исследователи считают их погребениями эпохи бронзы, другие — культовыми сооружениями, третьи — остатками древних обсерваторий. Астрономическая ориентация дольменов в Забайкалье не изучалась вообще. Между тем, в Европе (например, в Британии, Ирландии, Португалии) и на Кавказе доказано, что многие дольмены ориентированы на точки восхода солнца в дни равноденствий и солнцестояний, а также на точку восхода наиболее ярких звёзд — Сириуса, Капеллы, Веги. Возможно, и наши дольмены имеют такую же ориентацию. Но чтобы это проверить, нужно их найти (часть из них известна только по устным сообщениям), очистить от земли и травы, измерить азимуты. Это работа для одного-двух сезонов. Никто её не делает.

Третье — это археоастрономические исследования с использованием современных методов. Ни одно из святилищ Забайкалья не было изучено с помощью GPS-картирования и ГИС-анализа (геоинформационных систем, позволяющих накладывать археологические данные на спутниковые снимки и цифровые модели рельефа). Ни одна ориентация не была проверена с учётом атмосферной рефракции (преломления света в атмосфере, которое смещает видимое положение светила) и изменений положения небесных тел за прошедшие тысячелетия из-за прецессии земной оси. Ни один оленный камень не был отсканирован в 3D. Мы используем те же методы, что и Ларичев в 1970-х годах — теодолит, компас, рулетка, фотоаппарат, миллиметровка для зарисовок. Это смешно и печально. В то время как в Европе и Америке археоастрономия давно стала точной наукой с компьютерным моделированием, спутниковыми снимками, цифровыми планшетами для полевой фиксации и статистическим анализом больших данных, у нас она остаётся уделом одиночек-энтузиастов, которые работают на голом энтузиазме, часто на свои личные сбережения. Ларичев, например, в 1990-е годы, когда государство перестало финансировать науку, покупал бензин для экспедиций на свою пенсию. Сегодня ситуация немного лучше — появились гранты Российского научного фонда и Российского фонда фундаментальных исследований, — но их получают в основном те, кто занимается «мейнстримными» темами (палеолит, неолит, средневековье), а не «экзотической» археоастрономией.

И последнее, самое важное и самое трудное — это устная традиция. Мы записали мифы о сотворении мира, о тэнгриях, о звёздах. Но мы записали их в основном в XIX — начале XX века, когда бурятская культура уже была сильно изменена буддизмом (пришедшим в Бурятию в XVII–XVIII веках) и русским влиянием (усилившимся после присоединения Бурятии к России). А что было до этого? Какие мифы знали курумчинцы в VIII–IX веках? Какие звёздные имена были у хуннов в I веке до нашей эры? Мы не знаем. И не узнаем никогда, потому что нет письменных источников — хунны и курумчинцы не оставили текстов. Но есть ещё шанс: в отдалённых улусах Бурятии — в Окинском районе, в Тункинской долине, в Баргузинской тайге, в верховьях Лены — ещё живут старики, которые помнят мифы, не записанные Хангаловым и Цыбиковым. Они помнят имена звёзд на бурятском языке — имена, которые не попали в словари, потому что их знали только в одном-двух родах. Они помнят приметы, связанные с движением планет — когда Марс красный, это к войне, когда Венера видна вечером, это к удаче в любви. Они помнят обряды, которые совершались в полнолуние (жертвоприношение молоком) и новолуние (зажигание свечей). Эти старики уходят каждый год. Через десять лет, максимум через пятнадцать, их не останется совсем. И вместе с ними исчезнет последняя живая связь с космологией древних бурят — та связь, которую нельзя восстановить по археологическим артефактам, потому что артефакты молчат. Мы должны спешить. Но для этого нужны этнографические экспедиции — с диктофонами (желательно с качественными микрофонами, потому что старики говорят тихо), видеокамерами (чтобы записывать не только слова, но и жесты, мимику, ритуальные действия), ноутбуками для расшифровки на месте. И этнографы, которые знают бурятский язык на уровне носителя и готовы работать в полях по две-три недели без выходных, в условиях отсутствия связи, нормального туалета и горячей воды. Их почти нет. Молодые бурятские учёные, получившие образование в Улан-Удэ или Москве, предпочитают сидеть в офисах и писать статьи на русском и английском о глобализации, идентичности и современных проблемах. Полевая работа — это грязь, усталость, клещи, комары, отсутствие карьерного роста, низкая зарплата. Никто не хочет этим заниматься. Те, кто хотел, ушли в другие сферы.

Что мы имеем в итоге? Имеем огромный массив нераскопанных памятников — десятки тысяч плиточных могил, сотни оленных камней, сотни каменных колец, десятки святилищ на горах, тысячи петроглифов. Имеем нерасшифрованные знаки на оленных камнях и зеркалах, которые могли бы рассказать о звёздных картах древних. Имеем незаписанные мифы, которые уходят вместе со стариками. Имеем десятки тысяч плиточных могил, которые стоят в степи и медленно разрушаются — от морозобойного растрескивания, от корней растений, от домашнего скота, который трётся о камни. Имеем сотни оленных камней, с которых исчезают изображения — через 50 лет они станут нечитаемыми. Имеем десятки святилищ-обсерваторий, не измеренных теодолитом, не привязанных к GPS, не датированных. Имеем уходящее поколение носителей устной традиции — людей, родившихся в 1930–1940-х годах, которые помнят рассказы своих дедов, заставших дореволюционную Бурятию. Имеем маленькую горстку энтузиастов — Ларичева (ему уже 88 лет), Константинова (74 года), Нанзатова (63 года), — которые пытаются это всё спасти, но у которых нет денег, нет оборудования, нет помощников, нет молодой смены. Имеем чиновников от культуры, которые говорят на совещаниях, что «культурное наследие Бурятии находится под надёжной охраной», но при этом не выделяют ни копейки на его изучение, а выделяемые средства на «охрану» уходят на установку заборов и камер видеонаблюдения, которые не спасают от разрушения. Это горькая правда. И мы обязаны её сказать, чтобы читатель понял: всё, что он прочитал в этой книге — это лишь то, что удалось спасти от забвения благодаря самоотверженному труду нескольких десятков людей за полтора века. Остальное — утрачено навсегда или утратится в ближайшие десятилетия. Если вы, читатель, имеете возможность помочь — деньгами, временем, связями, навыками, — помогите. Пожертвуйте в фонд сохранения культурного наследия Бурятии, если такой существует. Организуйте краудфандинговую кампанию для конкретной археологической экспедиции — для раскопок плиточных могил или оленных камней. Свяжитесь с археологами и предложите свою помощь волонтёром — даже просто переносить камни или готовить еду в лагере. Поделитесь этой книгой в социальных сетях, напишите о ней в блогах, расскажите друзьям, чтобы как можно больше людей узнали о проблеме. Потому что, если мы не спасём наше прошлое, у нас не будет будущего. А прошлое бурятской космологии — это не только прошлое бурят. Это часть общечеловеческого прошлого, часть того, как Homo sapiens учился смотреть на звёзды, находить в них закономерности, связывать их движение со своей жизнью и смертью, строить календари и обсерватории, создавать мифы и богов. Потерять это — значит потерять часть себя. И восполнить эту потерю будет уже невозможно.

Глава 8. Улигеры и онтологии: как устное народное творчество сохранило космологию

Когда археолог извлекает из земли бронзовое зеркало с космологическим орнаментом, он держит в руках молчаливый артефакт. Зеркало не расскажет, как его владелец представлял себе сотворение мира. Оно не объяснит, почему Плеяды называются Семью Девами, а Большая Медведица — Семью Старцами. Оно не поведает, верил ли курумчинский жрец в то, что Луна умирает и воскресает каждый месяц. Всё это — не археология. Всё это — устное народное творчество, фольклор, который передавался из уст в уста, из поколения в поколение, от матери к дочери, от деда к внуку, от шамана к ученику, пока не был записан этнографами в XIX–XX веках. Без этих записей мы имели бы груду камней и металла, но не имели бы космологии. Устное творчество — это душа артефактов. Это голос, который заставляет молчаливые камни заговорить. И сегодня мы поговорим о том, как именно улигеры (героические сказания), онтологии (благопожелания и заклинания) и шаманские призывания сохранили для нас картину мира древних бурят — картину, которая начала формироваться тысячелетия назад и дожила до наших дней только благодаря памяти сказителей, которые не знали грамоты, но знали тысячи строк наизусть.