VUS HAAR – Космология шумеров (страница 13)

Особого внимания заслуживает шумерская числовая система, которая, как уже упоминалось, была шестидесятеричной и оказала колоссальное влияние на всю последующую астрономию. Шумеры считали десятками и шестидесятками, и это число, шестьдесят, обладало для них особым сакральным значением, связанным с делением круга на 360 градусов, с делением дня на 24 часа и часа на 60 минут. Но почему именно шестьдесят? Ответ кроется не только в математических свойствах этого числа — оно делится на 1, 2, 3, 4, 5, 6, 10, 12, 15, 20, 30 и 60, что делает его чрезвычайно удобным для вычислений, — но и в космологических представлениях: в шумерской мифологии число шестьдесят ассоциировалось с полнотой, с завершённостью, с божественным порядком. Верховный бог Энлиль носил эпитет «шестидесятилетний» или «шестидесятикратный», что указывало на его власть над временем, над циклами, над ритмами Вселенной. Планета Юпитер, которая вращается вокруг Солнца за 12 лет, а в шумерской системе была связана с верховным божеством, также имела отношение к числу 60, ибо её видимый цикл делился на пять частей по 12 лет, что в сумме давало 60 — число полноты.

Шумерские названия планет также несут в себе ключи к космологии. Меркурий назывался «Мумму» — именем бога-советника, вестника богов, который переносит приказы с неба на землю и обратно. Это соответствие не случайно: Меркурий, как самая близкая к Солнцу планета, часто прячется в его лучах, то появляясь на короткое время перед восходом, то исчезая за закатом, и его быстрые перемещения по небу делают его похожим на посланника, который не задерживается надолго в одном месте. Венера называлась «Инанна» (или «Иштар» в аккадской версии) — богиней любви и войны, что отражало её яркость и красоту, а также её двойственность как утренней и вечерней звезды. В шумерских гимнах Инанна предстаёт то как нежная возлюбленная, то как беспощадная воительница, и эта амбивалентность переносилась на планету, которая могла быть и предвестницей мира, и предвестницей войны. Марс назывался «Нергал» — богом чумы, войны и подземного огня, что указывало на его красноватый цвет, напоминающий кровь, и на его связь с разрушительными силами. Юпитер именовался «Нибиру» или «Энлиль» — верховное божество, царь богов, что соответствовало его яркости и его царственному виду на небе. Сатурн назывался «Кайману» или «Нинурта» — богом охоты и войны, что, вероятно, было связано с его медленным движением и тусклым светом, который требовал терпения и настойчивости для наблюдения.

Шумерский язык имел также специальные термины для обозначения астрономических явлений, которые мы сегодня называем затмениями, солнечными и лунными. Затмение Луны называлось «ик-им-му» — «когда лицо закрывается», и это выражение прекрасно передаёт то, что видели древние наблюдатели: Луна, которая обычно сияла ярко, вдруг тускнела, темнела и исчезала, словно на её лицо накинули покрывало. Солнечное затмение называлось «бад-гиг» — «злые огни», ибо во время полного затмения Солнце превращалось в чёрный диск, окружённый короной, и это зрелище, устрашающее даже для современного человека, должно было производить на шумеров впечатление апокалиптического события. В текстах сохранились записи жрецов, которые наблюдали за этими явлениями и истолковывали их как знаки судьбы, как предупреждения от богов, и каждое такое событие требовало немедленных ритуальных действий — молитв, жертв, покаяний, чтобы отвратить гнев небожителей.

Одной из самых интересных особенностей шумерского языка, напрямую связанной с космологией, является система префиксов, обозначающих направление движения. В шумерском есть специальные показатели, указывающие на движение вверх, вниз, внутрь, наружу, вдоль, поперёк, и эти показатели не просто описывают пространственное перемещение, они структурируют всё восприятие мира. Движение вверх ассоциировалось с небом, с богами, с жизнью, с ростом; движение вниз — с землёй, с подземным миром, с мёртвыми, с убыванием; движение внутрь — с храмом, с городом, с защищённым пространством; движение наружу — с пустыней, с враждебным миром, с хаосом. Эти ориентиры создавали топографию Вселенной, в которой каждый объект имел своё место, и каждый путь имел своё значение. Когда жрец поднимался по ступеням зиккурата, он не просто шёл вверх, он совершал ритуальное восхождение, которое в языке описывалось специальным глаголом, отличным от обычного подъёма; когда планета поднималась над горизонтом, она также «восходила» в этом сакральном смысле, знаменуя начало нового цикла, нового благоприятного периода.

Передача шумерских космологических текстов через аккадские переводы неизбежно приводила к потерям и искажениям, ибо аккадский язык, при всём его богатстве, имел иную грамматическую структуру, иную лексическую сетку, иные категориальные противопоставления. Например, шумерское различие между завершёнными и незавершёнными действиями в аккадском передавалось через систему времён, что смещало акцент с аспекта на темпоральность, а значит, меняло восприятие космических событий. Для шумера сотворение мира было завершённым действием, не имеющим длительности во времени; для аккадца оно становилось действием, которое произошло в прошлом, со всеми вытекающими последствиями для календаря и хронологии. Это смещение, незаметное на первый взгляд, привело к тому, что вавилонская космология оказалась более историчной, более привязанной к датам и событиям, чем шумерская, которая была более циклической и более мифической.

Тем не менее, даже через аккадские переводы мы можем уловить шумерскую языковую основу, потому что аккадские писцы, с огромным уважением относившиеся к оригиналу, часто сохраняли шумерские слова в неизменном виде, особенно когда речь шла о ритуальных или астрономических терминах. Так, в вавилонских текстах до самого конца клинописной традиции использовались шумерские названия для многих планет, созвездий и небесных явлений, и это позволяет нам проследить непрерывность астрономической лексики от древнейших времён до последних табличек, датированных первыми веками нашей эры. Клинописные знаки, каждый из которых мог иметь и шумерское, и аккадское чтение, стали мостом между двумя языками, и через этот мост шумерская космология перешла в аккадскую, а затем, через греческие переводы, — в европейскую традицию.

Изучение шумерского языка для понимания космологии — это не просто академический интерес, это необходимость, ибо без языка мы имели бы только набор фактов, лишённых смысловой связности. Зная язык, мы можем читать гимны, в которых боги описываются в терминах небесных явлений; мы можем расшифровывать таблички с наблюдениями, которые фиксируют положения планет с точностью до градуса; мы можем анализировать мифы о сотворении мира, в которых каждое слово — будь то глагол движения или имя существительное — несёт космологическую нагрузку. Без языка все эти тексты превратились бы в мёртвые буквы, в графику, лишённую звука и значения; но благодаря дешифровке, которая была осуществлена в XIX веке, эти тексты вновь заговорили, и их голос, пусть и слабый, но отчётливый, доносит до нас дыхание древнейшей цивилизации.

Среди множества шумерских слов, связанных с космосом, есть одно, которое, быть может, более всего говорит о шумерском мироощущении, и это слово «ан-ки» — буквально «небо-земля», которое обозначает не два отдельных объекта, а единое целое, одно неделимое пространство, где небо и земля соединены невидимой связью, неразрывны, как две стороны одной глиняной таблички. В этом слове заключена вся суть шумерской космологии: мир есть единство, и все его элементы — верхние и нижние, видимые и невидимые, живые и мёртвые — образуют единый организм, в котором нет места изоляции и разрыву. И когда шумерский жрец произносил это слово в ритуальной формуле, он тем самым утверждал гармонию Вселенной, её целостность, её нерушимый порядок, который был заложен в момент творения и который должен сохраняться до конца времён.

Язык шумеров является не просто средством коммуникации, но и ключом к их космологии, к их пониманию мира, к их отношению к времени и пространству. Каждое слово, каждая грамматическая форма, каждый фонетический нюанс — всё это содержит информацию о том, как чёрноголовые люди видели Вселенную, как они классифицировали её объекты, как они взаимодействовали с ними через ритуал и знание. И когда мы сегодня пытаемся реконструировать шумерскую космологию, мы не можем обойтись без языка, ибо без него мы имели бы лишь обломки, лишь фрагменты, лишь тени того великого здания, которое было воздвигнуто между Тигром и Евфратом пять тысяч лет назад. Но, владея языком, мы можем войти в это здание, пройти по его залам, рассмотреть его украшения, и выйти оттуда обогащёнными тем опытом, который был накоплен древними мыслителями, смотревшими на то же небо, что и мы, но видевшими в нём нечто иное — не просто свет и тьму, а порядок и смысл, выраженный в словах, которые они оставили нам на глиняных табличках, переживших все бури истории.

Глава 8. Клинопись — небо, запечатлённое в глине

Когда шумерский писец брал в руки стилус, вырезанный из тростника, он прикасался к инструменту, который в его культуре был более чем простой принадлежностью канцелярии. Тростник рос на берегах рек и каналов, питаясь той же водой, которая оплодотворяла поля, и потому стилус воспринимался как продолжение самой жизни, как орудие, через которое вода, глина и человеческий разум соединялись воедино, создавая третью субстанцию, нечто такое, чего не было ни в земле, ни в небе, но что открывало путь к познанию обоих. Первые клинописные знаки появились около 3300 года до нашей эры в Уруке, и это были не буквы и не слова в привычном смысле, а пиктограммы — рисунки, изображавшие предметы или действия, которые можно было узнать с первого взгляда. Голова человека, рыба, ячмень, звезда, серп Луны, нога, идущая по дороге, — все эти символы были понятны без перевода, и они служили для учёта, для пометок, для кратких записей, которые не требовали сложного синтаксиса или грамматики.