VUS HAAR – Космология шумеров (страница 12)

Семитизация Месопотамии не была быстрым процессом — она длилась несколько столетий, и даже в период расцвета Аккадской империи шумерский язык продолжал использоваться в официальных надписях, наряду с аккадским, как язык древней мудрости и священной традиции. Двуязычие стало характерной чертой месопотамской культуры, и многие писцы одинаково свободно владели обоими языками, переключаясь с одного на другой в зависимости от жанра, темы или аудитории. Это двуязычие сыграло решающую роль в сохранении шумерских астрономических текстов: когда шумерский язык начал выходить из употребления, аккадские писцы создавали двуязычные версии важнейших текстов, с параллельными колонками на шумерском и аккадском, что позволяло читать и понимать их даже тем, кто не владел шумерским. Именно благодаря этим двуязычным табличкам, многие из которых были найдены в библиотеках Ниневии и Ашшура, мы сегодня можем реконструировать шумерскую космологию с достаточно высокой степенью достоверности.

Важно также отметить, что аккадское завоевание принесло в Месопотамию новые астрономические понятия и методы, заимствованные у других семитских народов, особенно у амореев и арамеев, которые жили на окраинах Двуречья и имели свои собственные традиции наблюдения за небом. Эти традиции, хотя и были менее развиты, чем шумерские, содержали ценные элементы: например, более детальную классификацию звёзд по их яркости, более точные названия для некоторых созвездий, более сложные методы предсказания погоды по положению светил. Аккадские астрономы синтезировали эти элементы со шумерскими, создавая тем самым систему, которая была значительно богаче и разнообразнее исходных компонентов. Этот синтез стал основой для дальнейшего развития астрономии в Вавилоне, где она достигла своей вершины в первом тысячелетии до нашей эры.

Завоевание Шумера аккадцами было не концом, а началом новой главы в истории месопотамской космологии. Шумеры не исчезли, они трансформировались, они вошли в более широкий мир, где их идеи встретились с другими идеями, их знания — с другими знаниями, их боги — с другими богами. Из этого столкновения и синтеза родилась вавилонская астрономия, которая затем стала матерью греческой астрономии, а через неё — всей современной науки о небе. И, быть может, самым важным результатом аккадского завоевания было то, что шумерская космология перестала быть локальным знанием, ограниченным небольшим регионом, и стала всеобщим достоянием, распространившимся по всей Передней Азии и затем — по всему Средиземноморью. И когда мы сегодня пользуемся календарём, делим час на шестьдесят минут, а минуту — на шестьдесят секунд, мы обязаны этим именно тому синтезу, который произошёл в аккадский период, когда шумерская математика встретилась с семитской организацией, и родилась система, которая пережила все империи и все революции.

Глава 7. Шумерский язык: ключ к пониманию космоса

Язык, на котором говорили чёрноголовые люди, чьи города выросли между Тигром и Евфратом, принадлежит к числу величайших загадок лингвистики, ибо он не имеет ни одного достоверного родственника ни среди живых, ни среди мёртвых языков, ни среди тех, что известны по письменным памятникам, ни среди тех, что реконструированы гипотетически. Шумерский язык стоит в полном одиночестве, как одинокий камень посреди пустыни, и это одиночество не перестаёт поражать исследователей, которые привыкли находить связи, параллели, заимствования, общие корни даже между очень далёкими языковыми семьями. Но шумерский не поддаётся никаким сравнениям: его грамматика уникальна, его лексика необычна, его фонетика — загадочна, и хотя за полтора столетия дешифровки клинописи учёные научились читать и понимать шумерские тексты с высокой степенью достоверности, они так и не смогли ответить на вопрос, откуда взялся этот язык и как он смог сохранить свою уникальность в окружении столь многих и столь разных народов.

Для понимания шумерской космологии знание языка является не просто вспомогательным инструментом, а ключом, без которого дверь в древнее мировоззрение остаётся наглухо запертой. Язык не есть нейтральный носитель информации, он есть само мышление, он формирует категории, по которым человек воспринимает мир, он определяет, что считается важным, а что — второстепенным, что заслуживает отдельного слова, а что остаётся без обозначения. Шумерский язык, подобно любому другому, отражает те аспекты реальности, которые были наиболее значимы для его носителей, и потому изучая его структуру и лексику, мы можем проникнуть в глубины шумерского сознания, увидеть, как они представляли себе время, пространство, движение, причинность, жизнь и смерть — все те категории, которые лежат в основе любой космологии.

Одной из самых поразительных особенностей шумерского языка является его эргативная структура, которая радикально отличается от привычной нам номинативно-аккузативной системы, характерной для индоевропейских языков. В эргативных языках подлежащее переходного глагола оформляется особым падежом — эргативом, а подлежащее непереходного глагола и прямое дополнение переходного — одинаковым падежом, называемым абсолютивом. Для носителя русского или английского языка это звучит странно, но для шумера такая грамматика была естественной, и она формировала особое восприятие действия: акцент делался не на том, кто совершает действие, а на самом действии и его результате, на том, что происходит с объектом. Это мировоззрение, в котором процесс важнее субъекта, пассивное переживание — важнее активного воздействия, нашло своё отражение и в космологии, где мир не создаётся кем-то одним, а скорее возникает, разворачивается, проявляется из некоего изначального состояния, где боги не столько творят, сколько упорядочивают, организуют, разделяют.

В шумерском языке нет привычного для нас разделения на прошедшее, настоящее и будущее время в том виде, как мы его знаем. Вместо этого существует система аспектов, которая различает завершённые и незавершённые действия, и это различие гораздо важнее временной отнесённости. Для шумера важнее было то, завершено ли действие, чем то, когда оно произошло, ибо завершённость означала определённость, порядок, в то время как незавершённость — процесс, становление, потенциальность. Эта категориальная сетка накладывалась на восприятие космических событий: сотворение мира было завершённым действием, раз и навсегда установившим порядок, но поддержание этого порядка — непрерывным, незавершённым процессом, требующим постоянного ритуального усилия. Так же и движение планет: каждое появление Венеры на небе было отдельным завершённым событием, но её цикл в целом — незавершённым, продолжающимся, вечно возвращающимся.

Склонение существительных в шумерском языке также несёт в себе космологические импликации. В нём есть падежи, обозначающие направление к объекту, нахождение в объекте, движение от объекта, но нет падежа, который бы обозначал обладание или принадлежность в нашем понимании. Вместо этого используются сложные конструкции, которые указывают на связь между предметами как на отношение соположенности, а не собственности. Это значит, что мир воспринимался не как набор объектов, принадлежащих кому-то или чему-то, а как сеть взаимосвязей, где каждый элемент связан с другим через пространственное или функциональное отношение. В космологии это проявилось в том, что небо не «принадлежало» Ану, но было «местом Ана», его сферой, его областью действия; земля не была «собственностью» Энлиля, но была его «основанием», его территорией. Это различие тонкое, но важное: оно исключает идею личной собственности на космические объекты, заменяя её идеей функциональной соотнесённости, что более гибко и менее антропоморфно.

Фонетика шумерского языка, насколько мы можем её реконструировать по аккадским транскрипциям и по внутренним закономерностям, также содержит уникальные черты, которые могли влиять на восприятие космических явлений. В шумерском было три согласных в каждой точке артикуляции — глухой, звонкий и эмфатический — и это создавало богатую систему контрастов, которая позволяла точно различать близкие по смыслу слова. Но что особенно важно для космологии, шумерский язык имел развитую систему именования небесных тел, каждое из которых получало имя, отражающее его свойства, его поведение, его связь с определённым божеством. Например, слово «дилимуд» означало планету, которая движется по небу, не останавливаясь, в отличие от звёзд, которые, как казалось шумерам, были неподвижны; слово «мул» использовалось для любой звезды, но в сочетании с другими словами оно приобретало конкретное значение — «мул-мул» означало звёздное скопление Плеяды, а «мул-ку-ку» — звезду, которая мерцает, то есть планета с изменчивой яркостью.

Шумерская лексика для обозначения небесных явлений была поразительно богата и дифференцирована. Для Луны существовало несколько названий в зависимости от её фазы: «уду» — новолуние, когда серп только появляется; «еш» — полнолуние, когда диск светил полностью освещён; «зу-зу» — убывающая Луна, когда свет уменьшается с каждым днём. Для Солнца также были разные имена: «уту» — дневное светило в его зените, «бара» — Солнце на восходе, когда оно только поднимается над горизонтом, «су-сик» — Солнце на закате, когда оно уходит в подземный мир. Эти различия не были просто поэтическими вольностями — каждое слово несло в себе конкретное астрономическое содержание, связанное с положением светила, его яркостью, его сезонной характеристикой. Жрецы-наблюдатели использовали эти термины с хирургической точностью, и по ним мы можем восстановить, что именно они видели и как они классифицировали увиденное.