VUS HAAR – Космология древних Вогуличей (страница 7)
Почти одновременно с Мункачи, но с противоположного научного полюса, работал русский географ и этнограф Василий Михайлович Флоринский. В 1895 году он выпустил книгу «Первобытные славяне по памятникам их доисторической жизни», где посвятил отдельную главу сравнению славянской и вогульской космологии. Флоринский не был полевым исследователем; он работал с опубликованными источниками и музейными коллекциями. Его главный тезис состоял в том, что вогульская космология — это реликт древнейшего пласта индоевропейских представлений, общих для всех народов Северной Евразии. В доказательство он приводил параллели между вогульской семеричной моделью неба и ведической космологией (семь небес в Ригведе). Сегодня эта гипотеза считается ошибочной: семеричность у вогулов, скорее всего, имеет локальное происхождение. Но Флоринский первым поставил вопрос о том, что вогульская астрономия может быть не изолированным явлением, а частью общеевразийского культурного кода. Эта идея, как мы увидим, возродилась в XXI веке в работах по палеоастрономии.
Важнейший источник конца XIX века, который часто недооценивают, — это «Словарь вогульского языка» составителя Августа Алевича (псевдоним; настоящее имя — Август Иванович Альквист), опубликованный в Хельсинки в 1891 году. Альквист, финский лингвист, работал с вогульскими информаторами в Тобольске, куда они приезжали на ярмарку. Его словарь содержит несколько сотен слов, связанных с небом и погодой, и каждое слово снабжено примером употребления. Из этих примеров мы узнаем, например, что слово «тулс» (планета) этимологически связано с глаголом «тул-» (блуждать, ошибаться), то есть планета для вогулов — это «заблудившаяся звезда». Или что «сарт-э̄тпос» (огненная луна) означает не полнолуние, а лунное затмение — явление, которое вогулы считали крайне опасным и при котором нужно было бить в бубны, чтобы «отогнать волка, жрущего луну». Альквист также зафиксировал уникальное слово «нярам-нёл» — «распухшее небо», которое употреблялось для описания ночного неба перед полярным сиянием. Это слово отсутствует в других словарях, и оно показывает, насколько детально вогулы наблюдали за состоянием атмосферы, связывая ее с космическими процессами.
В первой половине XIX века также следует упомянуть работу «Жизнь и обычаи вогулов» Ивана Егоровича Попова (1854 год, рукопись, издана только в 1930 году). Попов был священником в Березове и в течение десяти лет вел дневник, куда записывал разговоры с крещеными вогулами, продолжавшими тайно исповедовать язычество. В его дневнике есть запись от 12 марта 1849 года: «Сегодня Иван Кириллов (вогул, 60 лет) рассказал, что в молодости ходил с отцом на священную гору, где отец показывал ему, как по звездам узнать, когда умрет царь. Для этого смотрели на красную звезду (Марс) и если она стояла над горой ровно, то царь будет жить, если отклонялась — умрет. И точно, когда Марс отклонился, умер царь Александр I (1825 год)». Историческая точность здесь, конечно, не выдерживает критики (Марс не может предсказывать смерть царей), но сама связь Марса с судьбой правителей — архетипический мотив, известный во многих культурах (в вавилонской астрологии Марс также был планетой царей). Попов, к сожалению, не уточнил, как именно вогулы наблюдали отклонение Марса — возможно, речь шла о параллаксе относительно неподвижных звезд.
Конец XIX века ознаменован также публикацией календарных таблиц, собранных ссыльным народовольцем Василием Григорьевичем Богородицким (отбывавшим ссылку в Пелыме в 1881–1884 годах). Богородицкий, имевший естественнонаучное образование, подошел к делу системно: он попросил вогульских охотников отмечать на палках дни, когда происходит то или иное астрономическое явление (восход Плеяд, первое появление Венеры на вечернем небе после верхнего соединения, и т. д.). Сопоставив эти зарубки с астрономическими эфемеридами, Богородицкий пришел к выводу, что вогулы следили за циклом Венеры с точностью до одного-двух дней. Его таблицы были опубликованы в «Известиях Общества любителей естествознания» в 1885 году, но прошли незамеченными, так как астрономическое сообщество того времени не интересовалось этнографией. Лишь в 1950-е годы советский астроном В.А. Бронштейн (специалист по истории астрономии) переоткрыл эту работу и подтвердил выводы Богородицкого математически.
Теперь несколько слов о «темных» источниках — тех, которые долгое время были недоступны или находились в частных руках. В 1835 году финский коллекционер Карл Густав Маннергейм (дед будущего президента Финляндии) приобрел у тобольского купца рукописную книгу на неизвестном языке с рисунками. Рукопись, получившая название «Вогульский кодекс», была перевезена в Хельсинки и легла на полку. Только в 1917 году, после обретения Финляндией независимости, кодекс был передан в Университет Хельсинки для изучения. Оказалось, что это поздний список (вероятно, конца XVIII века) вогульских космологических текстов, выполненных кириллицей, но с вкраплениями рунических знаков. Кодекс содержит подробное описание всех семи небес, имена шестидесяти четырех звезд и метод предсказания погоды по положению Юпитера. Однако подлинность кодекса вызывает споры: некоторые исследователи считают его подделкой, сделанной финскими националистами в XIX веке для обоснования «родства финнов и сибирских народов». Спор не разрешен до сих пор. Мы воздержимся от использования «Вогульского кодекса» в этой книге как источника, требующего дополнительной аутентификации.
Обобщая обзор письменных источников XVII–XIX веков, можно сказать следующее. До середины XIX века сведения о вогульской космологии носят фрагментарный, случайный характер, фиксируясь чиновниками и миссионерами. Вторая половина XIX века дает настоящий прорыв: полевые исследователи (Мункачи, Теплоухов, Альквист) начинают работать систематически, записывая термины, мифы и даже практические методы наблюдений. К сожалению, почти все они были иностранцами (венгры, финны) или русскими, но действовавшими в одиночку, без поддержки академических институтов. Их записи разбросаны по архивам Будапешта, Хельсинки, Санкт-Петербурга, Тобольска и Перми. Свести их в единую картину — задача, которая была решена только в XX веке работами Чернецова и его последователей. Но и после этого остаются лакуны. Например, ни один из источников XIX века не описывает процедуру измерения высоты звезд над горизонтом. Мы знаем, что вогулы это делали (по косвенным данным), но как именно — не знаем. Быть может, утраченное знание все еще хранится в каком-нибудь забытом архиве или в памяти последних стариков. Поиск продолжается.
Глава 5. Этногенез манси: уральская языковая семья и сибирский субстрат
Прежде чем погружаться в детали вогульской космологии, необходимо ответить на вопрос, который тревожит любого серьезного исследователя: откуда вообще взялись эти люди, создавшие столь сложную картину мироздания? Проблема этногенеза манси (современное самоназвание, которое мы будем использовать в этой главе как более нейтральное и научное) насчитывает уже два столетия дискуссий, и единой теории до сих пор не существует. Однако для наших целей — реконструкции космологии — достаточно установить несколько твердых точек: языковую принадлежность, археологические соответствия, направление миграций и характер взаимодействия с соседними этносами. Ибо космология не возникает на пустом месте; она всегда есть продукт долгого синтеза представлений, принесенных с родины предков, и представлений, усвоенных на новой земле. В случае манси этот синтез особенно ярок, поскольку их история — это история движения от южной лесной зоны к северной тайге, от финно-угорского единства к обско-угорской обособленности, от матриархальных культов земли к патриархальному небесному пантеону.
Начнем с языка. Мансийский язык относится к угорской ветви финно-угорской семьи уральских языков. Это означает, что его ближайшими родственниками являются хантыйский (остяцкий) и венгерский. Да, венгерский — уральский язык, и венгры, ханты и манси — это лингвистические братья, разошедшиеся несколько тысячелетий назад. Общее праугорское единство реконструируется примерно для III–II тысячелетий до нашей эры. В то время предки венгров, хантов и манси жили где-то в лесостепной полосе от Южного Урала до Иртыша — регионе, богатом открытыми пространствами, где астрономические наблюдения велись скорее по солнцу и степным звездам. Эта древняя прародина оставила след в лексике: реконструируемые праугорские термины для «солнце» (
Разделение праугорского языка на три ветви произошло примерно в конце II тысячелетия до нашей эры, когда венгерские предки двинулись на запад (к Южному Уралу, а затем в Поволжье и далее в Европу), а обско-угорские (ханты и манси) остались в Сибири, постепенно смещаясь на север. Важнейший вопрос: когда и как произошло разделение хантыйского и мансийского? Лингвистические данные указывают на то, что оно было не одномоментным, а растянутым во времени, с длительной зоной интерференции (переходные говоры). Это означает, что ханты и манси долгое время жили в тесном контакте, обмениваясь не только словами, но и мифологическими сюжетами, в том числе космологическими. И действительно, многие элементы вогульской астронимии (названия созвездий, мифы о Полярной звезде) имеют параллели у хантов. Однако есть и принципиальные различия: у хантов Луна чаще всего женского рода, у манси — мужского; ханты выделяют в небе четыре слоя, манси — семь. Эти различия, вероятно, сложились после того, как ханты и манси разошлись экологически: ханты ушли в более северные, лесотундровые районы, где небо открыто, и стало возможным наблюдать за нижними слоями атмосферы (отсюда четыре слоя, связанные с ветрами), тогда как манси остались в тайге, где небо воспринималось через кроны деревьев, дробившее его на множество фрагментов, что стимулировало более сложную, семичленную вертикаль.