VUS HAAR – Космология древних Вогуличей (страница 3)

Теперь о реках, которые в равной степени формировали ландшафтную и мифологическую матрицу. Река для вогула — это не водный объект. Это существо. Живое, дышащее, старое, злое или доброе в зависимости от сезона и фазы луны. Каждая большая река имела имя, возраст, пол и даже характер. Например, Северная Сосьва считалась женщиной, дочерью Нум-Торума, которую он выдал замуж за лесного духа. Конда была мужчиной-стариком, который вечно ворчит и извивается, потому что не может найти свою потерянную жену — реку Тавду. Эти антропоморфные характеристики не были просто поэтическими метафорами. Они имели прямое влияние на поведение людей. На реку-женщину нельзя было мочиться — это оскорбление божества. На реку-старика, напротив, следовало плевать в знак уважения к его страданиям. Табу и предписания такого рода регулировали сотни повседневных действий, создавая плотную сеть ритуального поведения, в центре которой всегда оставалась космология: что делает река, когда на небе появляется Венера? Она замирает. Что происходит с рекой в новолуние? Она начинает подмывать берега, ища выход к нижнему миру.

Но самое важное свойство рек для интересующей нас темы — это их навигационная функция. Вогул не прокладывал дорог в тайге. Ему были не нужны дороги. Река была единственной картой. Зимой он двигался по льду, ориентируясь по звездам. Летом — на лодке-долбленке, ориентируясь по береговым знакам. Но и звезды, и береговые знаки были частями одной системы координат, центром которой была река. По сути, вогульская космология есть не что иное, как перенос речной логики на небо. Небо тоже текло (Млечный Путь был главной рекой). Небо тоже имело пороги и перекаты (темные туманности, которые вогулы называли «водоворотами Торума»). Небо тоже было населено рыбой (созвездия, которые он интерпретировал как щуку, нельму, стерлядь). Археоастроном Я.В. Попов в работе 1987 года блестяще показал, что все основные звездные скопления, которым вогулы дали имена, расположены на их небесной карте строго вдоль Млечного Пути, то есть вдоль того же направления, что и их реки на земле. Иными словами, небо было для вогулов огромным водным бассейном, а земля — его дном.

Водная стихия в климатическом контексте имела и разрушительную ипостась. Весенние паводки на северных реках — это катастрофа регулярная, но всегда неожиданная. Уровень воды может подняться на десять-пятнадцать метров за сутки. Поселения, стоящие в низинах, смывает в течение нескольких часов. В такие моменты вогул видел не случайное наводнение, а прямой акт божественного гнева. Кто-то нарушил табу: съел мясо священной белки, посмотрел на звезды после полудня, не накормил собаку в новолуние. И вот результат — мир уходит из-под ног, все плывет, все рушится. Но в этой катастрофе был и положительный смысл. Паводок считался временем, когда границы между мирами стираются. Вода, покрывающая землю, подобна небу, покрывающему все. В паводок души мертвых могут вернуться и плавать среди живых, принимая облик щук или топляков. В паводок шаман может встретиться с Куль-отыром (хозяином нижнего мира) прямо на пороге своего чума. Именно поэтому многие вогульские космологические мифы имеют водный контекст: гагара ныряет на дно первичного океана за землей, лось переплывает небесную реку, порождая звезды. Вода — это медиум, в котором все возможно. И климат, с его ледоставами и паводками, постоянно напоминал об этой истине.

Переходим к горам. Уральские горы — древнейшие на планете, сильно разрушенные временем, но для вогулов они не выглядели старыми. Они выглядели вечными. И что важно — строго вертикальными. Горы в вогульском ландшафте были единственными естественными объектами, которые позволяли говорить о чистой вертикали. Лес — это горизонталь и немного вертикаль. Река — горизонталь. Тундра — горизонталь. А гора — это сразу вертикаль, причем вертикаль, на которую можно взобраться и, взобравшись, оказаться ближе к Нум-Торуму. Не случайно все важнейшие жертвоприношения совершались на горах или у их подножия. Гора была естественным алтарем. И точно так же, как на земле, на небе были свои горы — это скопления звезд, которые вогулы считали «небесным хребтом». Речь идет об астеризме, который мы сегодня называем Поясом Ориона. Для вогулов это были «Три шамана, замерзшие на перевале».

Климатический фактор делал горы также и зоной особого риска. В горах зимой сходят лавины, летом камнепады. В горах можно заблудиться в тумане, который там держится по две-три недели подряд. И в каждой такой катастрофе вогулы видели действие враждебных духов — менквов, которые обитали именно в горах и ревностно охраняли астрономические тайны. Рассказывали, что если человек, не будучи шаманом, попытается в одиночку взойти на священную гору Ялпынг-Нёр, то менквы закидают его камнями, но камнями не простыми, а небесными — метеоритами. Поэтому горы были объектом одновременно благоговения и страха. Они соединяли миры, но защищали это соединение ценой жизни непосвященного.

Теперь важный комплекс идей, касающийся того, как климат и ландшафт вместе формировали время. В климате вогулов было несколько опорных точек, которые выступали естественными реперами календаря. Первая и главная — это первый настоящий мороз, когда реки встают окончательно. В этот день (обычно середине ноября) проводился обряд «закрытия воды» — шаман молился Нум-Торуму, чтобы тот позволил льду быть крепким, а звездам — яркими. Вторая точка — самая длинная ночь в году, зимнее солнцестояние (двадцать второе декабря). В эту ночь, если верить записям миссионера Г. Новицкого (1715 год), вогулы не спали вовсе. Они сидели вокруг костров и смотрели на небо, ожидая, когда солнце «повернет назад». Если солнце не поворачивало, это означало конец мира. Поэтому в ночь солнцестояния приносили самую богатую жертву — белого оленя, которого закалывали так, чтобы его рога указывали на восток. Третья точка — ледоход (апрель). Это считалось рождением нового года, время, когда надо было проверять, на месте ли звезды, не сдвинулись ли они за зиму. Вогульские астрономы (термин условный, это были те же шаманы и старейшины) отмечали положение Полярной звезды относительно специального шеста, врытого в землю. Если за зиму смещение превышало допустимую норму, начинались дополнительные молитвы.

Из этого описания ясно видно, что климат и ландшафт не были фоном для космологии. Они были ее активными агентами. Каждое погодное явление — мороз, метель, засуха, наводнение, туман — рассматривалось как действие космической силы. Метель — это танец звезд, которые сошли с ума. Туман — это закрытая дверь между мирами, когда даже боги не видят людей. Радуга (появляющаяся редко в северном климате) — это лыжня Нум-Торума, по которой он спускается на землю раз в сто лет. Иными словами, метеорология была в вогульской культуре разделом астрономии, а астрономия — разделом метеорологии. Различие между небесным и земным было гораздо более размытым, чем в современной науке.

Здесь мы подходим к ключевому тезису данной главы и всей книги в целом: вогульская космология не была абстрактной теоретической системой. Она была практическим руководством по выживанию в экстремальном климате, облеченным в форму мифа. Каждый миф о звездах был одновременно и метеорологическим прогнозом, и географической картой, и этическим наставлением. Созвездие Большой Медведицы не просто «семь братьев». Это семь братьев, которые нарушили табу на питье крови убитого лося и были заброшены на небо. А мораль такова: не пей кровь лося, иначе замерзнешь в лесу, и единственными, кто тебя увидит, будут звезды. Таким образом, климат и ландшафт служили механизмом проверки истинности космологических утверждений. Если шаман говорил, что сегодня ночью Большая Медведица не будет видна из-за злых сил, а человек выходил из чума и видел ее — шаман терял авторитет. Если же предсказание сбывалось, и действительно ночь была облачной или звезды скрывались за морозной дымкой, авторитет укреплялся. Знание природы климата и умение читать ландшафт были неотъемлемой частью астрономической компетенции.

Более того, ландшафт сам по себе считался одушевленным. Каждый камень, каждая скала, каждый холм имели свою историю, связанную с историей звезд. Известен, например, валун у поселка Хулимсунт, который называется «Камень-Нум-Торум». Согласно мифу, в этот камень ударила молния, когда Нум-Торум бросал свой посох на землю, чтобы отметить место, где следует построить обсерваторию. На самом деле это, вероятно, эрратический валун, принесенный ледником. Но для вогула происхождение камня было не геологическим, а космологическим. Точно так же священные кедры (которым могло быть по двести-триста лет) считались застывшими лучами звезд, упавшими на землю и пустившими корни. Рубить такой кедр значило то же, что погасить звезду на небе. Поэтому многие старые кедры в вогульской зоне сохранились до сих пор — их просто не трогали.

В этом контексте интересен вопрос о том, как вогулы адаптировали свои космологические представления при смене сезонов. Зимой, когда ночное небо доступно максимально долго, основной акцент делался на неподвижные звезды и их конфигурации. Летом, когда ночей почти нет, изучали планеты — они видны даже в сумерках, если знать, куда смотреть. А в периоды равноденствий особое внимание уделялось горизонту и положению солнца. Это была не прихоть, а необходимость. Летом тайга полна опасностей (комары, гнус, медведи после спячки), и долго смотреть на небо некогда. Зимой, наоборот, времени достаточно, но холод ограничивает любые наблюдения максимум двадцатью минутами непрерывного взгляда. Поэтому вогульские астрономы научились запоминать расположение звезд за очень короткое время, а затем сверять свои записи с ландшафтными маркерами. Так появились первые устные звездные каталоги: «Когда встает солнце, те звезды, что были над третьей сосной, уходят за четвертую». Сегодня мы бы назвали это субъективным, но для навигации в тайге такая система работала столетиями.