VUS HAAR – Космология древних викингов от ледникового периода до Рагнарёка (страница 22)

Сегодня, когда мы строим телескопы и запускаем зонды к другим планетам, мы иногда забываем об этой простоте. Звезды — это огонь. Между ними — холод. А между огнем и холодом — мы. Мы, состоящие из тех же искр и того же инея, потому что наше тело — из углерода, который родился в недрах звезды, и из воды, которая когда-то была льдом в облаке межзвездного газа. Викинги не знали биохимии, но они чувствовали эту связь. Когда они смотрели на небо в морозную ночь, они знали: часть их самих там, наверху. И часть вернется туда после смерти, когда душа покинет тело. Искра из Муспелльсхейма, которая была в каждом человеке (искра жизни), улетит обратно в огненный мир, а дыхание (душа) вернется в Нифльхейм, чтобы смешаться с инеем и родиться заново. Никакой вечности в раю, никакой муки в аду. Просто круговорот огня и льда. Может быть, в этом больше достоинства, чем в вере в бессмертную душу. Может быть, это и есть истинная астрономия: видеть себя частью круговорота, а не отдельным от него.

Глава 14. Как иней стал великаном Имиром

Когда капли растаявшего инея, смешанные с искрами из Муспелльсхейма, начали собираться в центре Гинунгагап, они не сразу приняли форму. Сначала была бесформенная масса, что-то вроде густого киселя, который дрожал и переливался. Потом масса начала кристаллизоваться, обретать твердость, но не до конца. И, наконец, в один момент, который нельзя назвать ни днем, ни ночью, ибо времени еще не было, масса вдохнула сама себя и стала живой. Это был Имир. Первое сознательное существо. Не бог, не человек, не животное — великан. Имя Имир означает «двойной» или «гермафродит», потому что он был одновременно мужчиной и женщиной. Из подмышек Имира, когда он спал, выросли двое детей — мужчина и женщина. А из его ног родился шестиголовый великан Трудгельмир. Так, без всякого полового акта, без вмешательства внешних сил, первое существо породило второе и третье. Иней стал не просто материей, а родоначальником всех великанов, которые впоследствии заселят Ётунхейм и будут враждовать с богами.

Миф о Имире — один из центральных в скандинавской космологии, потому что он объясняет, откуда взялось тело мира. Асы (боги во главе с Одином) убили Имира, а из его тела создали землю, море, горы, небо и облака. Но важно: Имир не был злым или враждебным. Он был просто первым. Его убили не за проступок, а потому, что его тело было единственным доступным материалом для строительства мира. В этом скандинавский миф резко отличается от, скажем, ближневосточных, где творение происходит из ничего или из праха, который бог лепит руками. Здесь творение — это убийство, расчленение, святотатство. Боги — убийцы. И эту свою вину они несут на себе во всех последующих мифах. Тор защищает мир людей, но мир людей построен на крови великана. Каждый камень, каждое облако, каждая звезда — это фрагмент трупа. Жить на такой земле — значит жить с чувством вины, которое никогда не искупить, а можно только принять.

Для астрономии здесь важно то, как именно использовались части тела Имира. Череп Имира стал небесным сводом. Мозг Имира стал облаками. Брови Имира стали стеной, отделяющей Мидгард (мир людей) от внешнего хаоса. Волосы Имира стали лесами. Кости — горами. Зубы и осколки костей — камнями и скалами. И, наконец, ресницы Имира стали изгородью, отделяющей мир людей от мира великанов. Небо, таким образом, — это череп великана. Звезды? В некоторых версиях мифа звезды — это искры из Муспелльсхейма, которые боги закрепили на черепе, чтобы они не падали. В других версиях звезды — это глаза Имира, которые продолжают смотреть на землю. Если звезда мерцает, значит, Имир смотрит пристально. Если гаснет (метеор), значит, Имир закрыл глаз. Эта двойная интерпретация сосуществовала в устной традиции и не смущала скальдов. Для поэта важно было созвучие, а не логическая непротиворечивость.

Имир — это не просто великан. Это микрокосм, модель того, как устроена вселенная в целом. У него есть голова, туловище, конечности. У него есть ресницы, которые разделяют внутреннее и внешнее. У него есть гениталии, которые порождают новое без участия партнера. Таким образом, вселенная антропоморфна. Она не абстрактна, она телесна. Звезды — это глаза. Облака — это мысли. Ветер — дыхание убитого, которое не может остановиться, потому что у убитого больше нет воли контролировать свое дыхание. Викинг, чувствующий ветер, знал: это Имир вздыхает во сне. Смерть не принесла ему покоя. Он продолжает существовать как разобранное тело, каждая часть которого живет своей жизнью. В этом трагизм скандинавской космологии: мир создан из убитого, и поэтому он всегда будет нестабилен, всегда будет стремиться вернуться в исходное состояние хаоса, из которого был вырван.

Интересно, что имя Имир имеет параллели в других индоевропейских традициях. В иранской мифологии есть Йима (царь золотого века), который после смерти становится владыкой подземного мира. В индийской — Яма, бог смерти. Скандинавский Имир — это, вероятно, тот же корень «йем» (близнец, двойник). Но в отличие от своих более южных собратьев, Имир не царствует в загробном мире. Он сам стал миром. Это более архаичная, более жестокая версия мифа, где жертва не получает никакой компенсации. Она просто жертва. И боги, которые убили её, будут наказаны в Рагнарёке, когда дети Имира придут мстить. Отсюда фатализм викингов: они знали, что даже самые сильные (боги) не избегут возмездия. Вселенная построена на насилии, и насилие вернется к тем, кто его начал. Нет иного исхода, кроме Рагнарёка, который все смоет и начнет заново.

Для астрономической практики миф об Имире давал сакральное обоснование наблюдениям за небом. Если небо — это череп, то любые изменения на небе (затмения, кометы, падение метеоритов) можно было интерпретировать как движения внутри черепа: Имир шевелит мозгами, от этого движутся облака; Имир моргает, от этого мерцают звезды; Имир кашляет, от этого гремят громы (гром, впрочем, чаще приписывался Тору). Такая система объяснений была самодостаточной и не требовала дальнейшего анализа. Если комета появилась на небе, то это не потому, что ледяное ядро испаряется под действием солнечного ветра, а потому, что Имир выронил волос из ноздри. Волос загорелся от трения об атмосферу и теперь летит по небу, предвещая неурожай. Это дикарское объяснение, но оно успокаивало: явление становилось частью знакомой системы, а не чуждым вторжением.

Имир часто изображается в поздней скандинавской иконографии (рунические камни XII века) как бородатый великан с закрытыми глазами, лежащий навзничь, а над ним — боги с орудиями убийства. На одном из камней в Готланде есть сцена: три фигуры (асы) с мечами и копьями стоят вокруг распростертой фигуры, а из-под распростертой фигуры текут ручьи — это кровь Имира, превращающаяся в мировой океан. В верхней части камня выбиты кружки (звезды) в форме черепа. Искусство не стремилось к реализму, но идея передачи была ясна: небо — это голова. Голова, из которой сделали купол.

Влияние мифа об Имире на европейскую культуру было колоссальным, хотя и не всегда прямым. Через эдды он проник в немецкий романтизм, оттуда — в английскую фантастику (Толкин использовал образ великана, из которого сделан мир, для своей космологии Средиземья). В астрономии влияние прослеживается в понятии «первоматерии» — вещества, из которого все состоит. Имир — это первоматерия, но не абстрактная, как у греков, а конкретная, с плотью и кровью. Это было ближе к алхимикам, чем к физикам. Алхимики искали философский камень, чтобы превращать свинец в золото. Они верили, что все металлы произошли от одного первометалла, который был убит и расчленен, как Имир. Золото — это голова, серебро — руки, свинец — ноги. Получить золото из свинца — значит восстановить целостность Имира. Эта идея была нелепой с точки зрения химии, но она двигала эксперименты, которые в итоге привели к открытию новых элементов (фосфор, сурьма). Так миф, тысячу лет спустя, косвенно послужил науке.

Сегодня, когда мы говорим о большом взрыве и о том, что Вселенная расширяется из сингулярности, образ Имира кажется архаичным, но не менее мощным. Мы знаем, что Вселенная не имеет тела в человеческом смысле, но мы продолжаем использовать антропоморфные метафоры: «рождение» Вселенной, «смерть» звезды, «сердце» галактики. Метафоры эти идут из того же корня, что и Имир: мы объясняем космос через себя, потому что себя мы знаем лучше всего. Викинги делали это открыто, без ложной скромности. Они говорили: мир — это труп великана. Мы говорим: Вселенная имеет возраст, температуру, плотность. Но и те, и другие мы пытаемся поместить космос в рамки понятного. Имир был их рамкой. Пусть рамкой грубой, кровавой, но честной. Она не обещала рая. Она обещала только понимание того, что все мы — часть одного тела, убитого, чтобы мы могли жить. Не слишком ли высока цена? Викинги не задавали этого вопроса. Они принимали цену как данность. И, приняв, смотрели на звезды без страха, но и без надежды. Просто смотрели. И видели великана.

Глава 15. Корова Аудумла и рождение первой ночи

В центре мифа о сотворении мира, после того как из инея возник великан Имир, а из искр Муспелльсхейма засверкали первые звезды, появляется существо, которое никак не вписывается в привычную иерархию богов и великанов. Это корова. Ее зовут Аудумла, и она не принадлежит ни к асам, ни к ётунам. Она просто есть. Она стоит на ледяной равнине посреди Гинунгагап и вылизывает соленые камни. Из ее вымени текут четыре реки молока, которыми питается Имир. Сама же корова кормится тем, что лижет камни, покрытые соленым инеем. И пока она лижет, под ее языком рождается человек. Не великан, не бог, а первый человек из рода богов — Бури. Бури родил Бора, а Бор родил Одина, Вили и Be. Три брата, которые убьют Имира и создадут из его тела мир. Так корова становится прародительницей богов, а через них — всего сущего.