VUS HAAR – Космология древних эрзя и мокша (страница 13)

Лингвистические данные позволяют восстановить не только родство языков, но и примерное время их расхождения по методу глоттохронологии. Согласно этому методу, прафинно-угорский язык-основа распался около 4000 лет назад (то есть на рубеже III-II тысячелетий до нашей эры). Это хорошо согласуется с археологическими данными о начале миграций индоевропейских племен в лесную зону, что привело к разобщению финно-угорских общин. Отделение прамордовского языка от прамарийского (или от общего волжско-финского ствола) произошло позже — в середине I тысячелетия до нашей эры, около 2500-2600 лет назад. Именно это время (VII-V века до нашей эры) совпадает с расцветом городецкой культуры и ее фиксацией как особой археологической общности. То есть лингвистически «мордва» возникает тогда же, когда археологически фиксируется городецкая культура — это разные проекции одного и того же процесса: формирование на базе местного финно-угорского субстрата особого этноса с собственным языком, культурой и, что нас интересует более всего, космологией.

Каковы же были механизмы этого этногенетического процесса? Во-первых, это изоляция. Городецкие племена жили в глубине лесной зоны, на территории, ограниченной реками Окой и Сурой, что создавало естественные барьеры для контактов с другими племенами. В то время как их сородичи на западе (предки прибалтийско-финских народов) активно контактировали с балтами и германцами, на востоке (предки мари) — с тюрками и уграми, на севере (предки коми) — с самодийцами, мордовские племена оказались в относительной изоляции, что способствовало сохранению архаичных черт в языке и культуре. Эта изоляция не была абсолютной — контакты с ираноязычными скифами и сарматами, о которых мы говорили в предыдущих главах, были, но они не привели к языковой ассимиляции. Мордовский язык сохранил множество архаичных черт, утраченных другими финно-угорскими языками. Например, в мордовском сохранились три временных формы глагола (настоящее, прошедшее, будущее), в то время как в прибалтийско-финских языках их стало больше под влиянием индоевропейцев. Мордовский сохранил систему падежей, близкую к прафинно-угорской, в то время как в венгерском и пермских языках падежная система изменилась. Эти лингвистические архаизмы — отражение культурной и космологической архаики. Чем меньше язык менялся, тем меньше менялась картина мира, закрепленная в его лексике, грамматике, фразеологии.

Во-вторых, этногенетический процесс включал в себя взаимодействие с соседями, но взаимодействие особого рода — «догоняющее», когда местное население воспринимало инновации от более развитых соседей (технологии обработки железа, новые типы оружия, элементы социальной организации), но перерабатывало их на свой лад. Характерный пример — культ лошади. Лошадь появилась у городецких племен под влиянием скифов, но не стала центральным объектом почитания, как у скифов, а заняла свое место в иерархии духов (лошадь — животное, посвященное солнцу, но не божество). Другой пример — бог грома. У скифов был бог грома и войны, которому приносили человеческие жертвы. У городецких племен бог грома (Пурьгине-паз) появился, но его функции были ограничены; человеческих жертв мордва, насколько известно, не приносила (за исключением легендарных, возможно, не соответствующих действительности сообщений христианских миссионеров). То есть, заимствование было избирательным, с фильтрацией сквозь собственную космологическую матрицу.

В-третьих, этногенез — это не просто одномоментное событие, а длительный процесс, занявший несколько столетий. В V веке до нашей эры и в I веке нашей эры мы можем говорить уже о «протомордве» — населении, в котором доминируют черты, ставшие впоследствии мордовскими. Но на периферии городецкого ареала (на западе, юго-западе, востоке) существовали переходные зоны, где население было би- или трилингвальным, где космологические представления смешивались с соседними. Постепенно эти переходные зоны либо сокращались (по мере укрепления этнического самосознания «центральных» городецких племен), либо население этих зон входило в состав формирующегося мордовского этноса, принося с собой некоторые элементы своих верований. Так формировались субэтнические различия между эрзей и мокшей, которые мы обсудим в отдельной главе. Пока же важно понять, что «ранний этногенез» — это процесс, который завершился к началу нашей эры, когда мы уже можем говорить о «мордовских древностях» как об особом археологическом явлении, отличном от древностей соседних племен (веси, мери, муромы, мари).

Что же представляет собой космология «протомордвы» по данным археологии раннего этногенеза (городецкая культура в узком смысле, VI-II века до нашей эры)? Во-первых, это культ предков, который материализуется в устойчивом погребальном обряде. Покойников хоронят в грунтовых могилах, на спине, головой на юг или юго-запад, с минимумом инвентаря. В могилу кладут глиняный сосуд с едой — это «пища для путешествия» в загробный мир. Иногда — бусы, подвески, нож. Ориентация на юг говорит о том, что «страна мертвых» находилась на юге — возможно, там, где восходит солнце в зимнее солнцестояние, или там, где находится подземный мир, в который солнце уходит после заката. Но важно другое: погребальный обряд очень единообразен на всей территории городецкой культуры. Это говорит о том, что существовали устоявшиеся, общие для всех представления о том, что происходит с душой после смерти и как нужно обращаться с телом, чтобы душа благополучно перешла в иной мир. Единообразие обряда — маркер сложившейся космологической системы, которая является общим достоянием всей этнической группы.

Во-вторых, это культ священных рощ (кужо). Святилища городецкой культуры, как мы уже описывали, имеют устойчивую структуру: круглая площадка, обнесенная рвом, с одним или несколькими священными деревьями в центре. Судя по раскопкам, эти святилища использовались на протяжении столетий, причем смена культурных слоев (от раннего железного века до средневековья) не прерывала традиции — на одном и том же месте продолжали приносить жертвы и проводить моления. Это говорит о том, что космологическая значимость этих мест передавалась из поколения в поколение, на протяжении более чем тысячи лет. В мордовской традиции XIX века известны рощи, которые считались священными «издревле», и никто не помнил, когда именно возникло это святилище. Археология показывает, что некоторые из них действительно существуют с городецкого времени, то есть им 2500 лет! Это поразительный пример устойчивости сакральной топографии.

В-третьих, это культ животных, который продолжает волосовские традиции, но приобретает новые формы. На городецких святилищах находят черепа и кости медведя, лося, бобра, утки, лебедя. Некоторые из этих костей имеют следы обработки — на них нанесены геометрические узоры, они превращены в амулеты. Медведь, по-прежнему, — центральное животное, «хозяин леса», с которым связан сложный комплекс ритуалов. Но появляется и новый объект почитания — бык. Кости быка на городецких святилищах — свидетельство того, что скотоводство становится важной частью хозяйства, и бык, как символ плодородия и мужской силы, входит в пантеон. В мордовской мифологии бык не является самостоятельным божеством, но его образ используется в метафорах: «бык-земля» (земля держится на рогах быка), «бык-гром» (рев быка — раскаты грома). Эти метафоры, возможно, восходят именно к городецкому времени.

В-четвертых, это появление антропоморфных изображений божеств. В городецкой культуре известны глиняные статуэтки людей, а также более редкие — деревянные и костяные. Статуэтки схематичны: голова обозначена шариком, туловище — цилиндром, руки — короткими отростками. У некоторых — подчеркнуты женские признаки (грудь, бедра), у других — мужские (поясница, иногда — моделированный фаллос). Это, по-видимому, изображения божеств плодородия, а также «ават» и «пазят» — матерей и отцов-богов. В мордовской традиции идолы назывались «ведь» или «покш» и изготавливались из дерева или металла. Их устанавливали в священных рощах (кужо) или в особых амбарах (озкс-кудо — молитвенный дом). Во время молений «озатя» (жрецы) обращались к идолам от имени общины, задабривая их жертвами. Христианская церковь в XVIII-XIX веках активно уничтожала эти идолы, поэтому до наших дней ни одного аутентичного «покша» не сохранилось (только поздние, уже под сильным влиянием христианства, поделки). Но археологические находки городецкого времени дают нам представление о том, как могли выглядеть эти изображения: схематично, без детальной проработки, но с подчеркнутыми половыми признаками (символ плодородия) и иногда с «коронами» на головах (символ божественного статуса). Таковы, например, глиняные статуэтки со святилища у села Чукалы — у них на головах — налепы в виде рожек или шишечек, возможно, изображающие рога (связь с быком или лосем) или лучи солнца.

В-пятых, это формирование представлений о «верхнем», «среднем» и «нижнем» мирах. Археологически это трудно уловить, но некоторые данные позволяют делать предположения. Например, на городищах часто находят предметы «верхнего мира» (изображения птиц, солярные знаки) и «нижнего мира» (изображения змей, рыб). Птицы и солярные знаки крепились на крышах жилищ или на шестах у входа — чтобы охранять жилище от злых духов, летающих в воздухе. Змеи и рыбы изображались на сосудах для хранения продуктов, которые стояли в подклете (нижний этаж) — там, где, по поверьям, обитали подземные духи, и изображения должны были их задобрить. Такая дифференциация символов по вертикали — первый шаг к созданию вертикальной модели вселенной. В более развитой форме эта модель предстанет перед нами в мифе о Мировом Древе (Эчке Тумо), которое корнями уходит в нижний мир, стволом проходит через средний мир, а кроной достигает верхнего. В городецкой культуре прямых изображений Мирового Древа нет (насколько мне известно), но есть изображения деревьев с птицами на ветвях и со змеями у корней — это уже близко к образу Древа.