Всеволод Выголов – Памятники русской архитектуры и монументального зодчества (страница 7)
Из приведенного перечня видно, что в строительной деятельности Петрока Малого очень большую долю занимали фортификационные работы. Среди них наиболее известная — каменная крепость Китай-города. Интересно сравнить ее с предшествующими русскими крепостями, построенными итальянскими мастерами.
Тип крепости, положенный в основу Московского Кремля, был выработан в Ломбардии в XIV—XV вв. К концу XV в. он был уже несколько архаичным, так как не учитывал новейших фортификационных идей, связанных с развитием артиллерии, впервые ярко изложенных в трактате Франческо ди Джорджо Мартини. Тем не менее он вполне удовлетворял московским условиям, поскольку ни крымский хан, ни другие потенциальные враги Русского государства не располагали в этот период тяжелой осадной артиллерией. Вместе с тем репрезентативность высоких башен и стен, увенчанных двурогими «гибеллинскими» зубцами, как нельзя более соответствовала роли Кремля, политического центра новой могучей державы[105]. Неудивительно поэтому, что этот тип крепости долгое время оставался господствующим в русском градостроительстве, подвергаясь лишь некоторым модификациям в кремлях Нижнего Новгорода, Тулы, Коломны.
Китай-город — пример крепости принципиально нового типа, связанного с развитием огнестрельного оружия. Ее стены значительно ниже кремлевских. Они обеспечивали лучшую устойчивость против осадной артиллерии и были гораздо более приспособлены к активной обороне. Впервые в русской практике стены на всем протяжении имеют подошвенный бой. Башни очень приземисты, ненамного возвышаясь над стенами. Те и другие завершены гладким парапетом, прорезанным бойницами. Тип Китайгородской крепости можно рассматривать как переходный к бастионной системе. В Италии этот тип укреплений, восходящий к трактату Франческо ди Джорджо, появился еще во второй половине XV в. Довольно близкий пример — крепость Сан Лео, построенная в 1460-е годы Франческо ди Джорджо, а также последующие крепости в Остии (Баччо Понтелли по проекту Джулиано да Сан-галло, 1483—1484 гг.) и других городах Италии[106].
Крепость, возведенная Петроком Малым, не была сооружением, подчиненным лишь одной утилитарной оборонительной задаче. Об этом, в частности, говорит разнообразная конфигурация башен, то круглых, то прямоугольных, то усложненно-многогранных, приобретающих в плане почти барочный рисунок. К сожалению, Китайгородская крепость, подвергшаяся большим переделкам как в XVII в., так и особенно в XIX в., не стала предметом специальных публикаций, если не считать статьи И. Я. Стеллецкого[107].
Однако едва ли не большим новшеством, чем каменные стены московского посада, были для Руси земляные крепости, построенные Петроком Малым. Недавние исследования А. Н. Кирпичникова[108] позволяют заключить, что это были первые в России крепости близкого к бастионному типу, появившиеся, таким образом, у нас значительно раньше, чем это считалось до сих пор. Характерно описание первой земляной крепости Китай-города в Новгородской IV летописи (список Дубровского): «И устроиша хитрецы велми мудро, начен от каменныя болшия стены, исплетаху тонкий лес около болшого древия и внутрь насыпаху землю и велми крепко утвержаху»[109]. Столь подробное описание введенных новшеств напоминает летописные строки, посвященные строительству Успенского собора Аристотелем Фьораванти. Сама же плетневая конструкция, по данным Ласло Геро, широко применялась в первой половине XVI в. итальянскими фортификаторами, строившими бастионные крепости в придунайских землях. Как на пример можно указать на крепость в Папе (Венгрия), построенную в 1543 г.[110] Правда, у земляной Китайгородской крепости, по свидетельству той же летописи, «на вере устроиша град древян по обычаю»[111], но само указание на обычай говорит скорее о необычности основной части земляного города.
Можно полагать, что некоторые другие земляные крепости этого времени обходились без деревянных стен. Косвенным свидетельством этого, видимо, является летописный рассказ о литовской осаде построенного Петроком Себежа в 1536 г., когда, несмотря на интенсивный пушечный и пищальный обстрел, «великим божьим милосердием и заступлением ни единое пушечное ядро и пищалное не прикоснулося ко граду, но летаху через град и своих побиваху, а ини падааху ядра пушечные перед градом»[112]. Начиная с середины 1530-х годов летописи сообщают о строительстве целого ряда не деревянных, а именно земляных крепостей, главным образом на западных литовских рубежах. Кроме крепостей, возведенных Петроком Малым, под одним только 1536 г. говорится (без указания мастера) о возведении земляных крепостей в Почепе[113], Заволочье Литовском[114], Стародубе[115], Балахне[116]. Не исключено, что по крайней мере часть этих крепостей строил Петрок.
Таким образом, с именем Петрока Малого связаны решительные нововведения в фортификации Московского государства, значительно приближающейся в этот период к общеевропейскому уровню. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы говорить о выдающемся месте итальянского архитектора в русском строительстве второй четверти XVI в.
Но деятельность Петрока Малого, как известно, не ограничивалась одной лишь фортификацией.
До недавнего времени было принято приписывать ему массивную трехпролетную звонницу, примыкавшую с севера к столпу Ивана Великого, взорванную в 1812 г. французскими войсками и дошедшую до нас в не совсем верной копии начала прошлого века. Это тяжелое по пропорциям и мало интересное по своей архитектуре сооружение даже получило бытовое название «звонницы Петрока Малого». Невыразительность архитектуры звонницы, пожалуй, даже в какой-то мере сдерживала интерес исследователей к творчеству Петрока Малого в целом. Однако в действительности эта атрибуция неверна.
Как показал доклад архитектора В. В. Кавельмахера, прочитанный в Московском отделении Союза архитекторов в 1975 г.[117], звонница — совершенно новая постройка, появившаяся на месте возведенной Петроком Малым Воскресенской церкви лишь во второй половине XVII в. Все более ранние иконографические источники показывают на этом месте не звонницу, а церковь. Таковы «Годуновский чертеж», «Сигизмундов план» 1610 г., недавно опубликованный «Несвижский план» 1611 г.[118], план Москвы из атласа Мериана 1643 г., иллюстрации к сочинениям Олеария, Таннера, Мейерберга и др. Схематичный характер этих изображений не дает, конечно, возможности сколько-нибудь надежно реконструировать архитектуру церкви, но все они, однако, схожи в одном: на всех Воскресенская церковь изображена в виде высокого центричного сооружения со сложным ступенчатым завершением, в котором преобладают криволинейные формы то в виде кокошников (большинство изображений), то трехлопастные («Несвижский план»), а иногда даже в виде волют (чертеж «Кремленаград»), Вероятно, общая типологическая характеристика здания может быть принята как достоверная. В этом Воскресенская церковь существенно отличается от больших церковных построек, возведенных итальянскими архитекторами в конце XV и начале XVI в. Успенский и Архангельский соборы скорее следовали традиционной типологии культового здания, восходящей к византийским образцам, чем новейшим тенденциям московской архитектуры. Формы Воскресенской церкви, насколько можно доверять иконографическим источникам, свидетельствуют об активном участии итальянского зодчего в процессе выработки типа высотного центрического храма со сложной динамической композицией масс, ставшего характернейшей чертой русского каменного зодчества середины XVI в.
Таковы документально установленные постройки Петрока Малого. Они позволяют говорить о выдающейся роли мастера в развитии русской архитектуры второй четверти XVI в. К сожалению, из них всех нам относительно хорошо известна лишь Китайгородская крепость, произведение, относящееся к области военно-инженерного искусства в не меньшей мере, чем к архитектурно-художественной. Всесторонне характеризовать творческую индивидуальность Петрока Малого, опираясь на исследование одного этого сооружения, конечно, мы не можем.
Вместе с тем приведенный перечень работ Петрока составлен лишь на основании давно выявленных источников, главным образом летописных. И, безусловно, потребуются еще немалые усилия исследователей, чтобы представить его деятельность более или менее полно. Важно было бы развить исследования в двух направлениях: попытаться установить настоящее имя архитектора и выявить другие возможные его работы в России.
Ключ по крайней мере к началу таких поисков дает, как нам кажется, опубликованный еще в середине прошлого века отрывок розыскного дела о побеге Петра Фрязина в Ливонию. Как следует из этого документа, городовой мастер Петр Фрязин бежал во время поездки в Себеж и Печерский монастырь осенью 1539 г. Он прибыл в Новгородок (Нейгаузен) и оттуда был перевезен в Юрьев к тамошнему епископу. Конец дела утерян, и о дальнейшей судьбе мастера сведений нет. Поводом к бегству, как свидетельствует рассказ самого Петра, послужили «великая мятеж и безгосударьство» после смерти правительницы Елены Глинской, когда власть перешла в руки соперничающих между собой боярских группировок. В этой обстановке интенсивная до того строительная деятельность оказалась прерванной. Из материалов дела, излагаемого по допросу толмача Гришки Мистробонова, устанавливаются время и обстоятельства приезда Петра Фрязина в Россию. Мастер рассказывает епископу, «что его к Великому Князю прислал Папа Римской послужити годы три или четыре, а служил, сказал, Великому Князю одиннадцать лет, а держал его Князь Великий силою»[119]. Собко сделал из этого неверный вывод о приезде Петра Фрязина в Россию в 1522 г., отсчитывая 11 лет от смерти Василия III[120]. Однако 11 лет надо исчислять от описываемых событий, понимая под служением великому князю работу у московского государя вообще, а не только у Василия. На это указывают имеющиеся сведения о московских посольствах в Италию, и в частности к папскому двору. В 1522 г. и в ближайшие прилегающие годы посольств в Италию не было. В 1527 г. к папе были отправлены послы Трусов и Лодыгин. В начале следующего года они посетили папу Климента VII в Орвието, куда он бежал от захвативших Рим войск Карла V[121]. В послании папы великому князю, датированном 1 февраля 1528 г., говорится о посылке в Москву архитекторов из числа немногих, оставшихся при нем после разгрома Рима[122]. Посольство Трусова и Лодыгина проследовало через Венецию в конце февраля — начале марта[123] и вернулось в Москву в июне 1528 г., т. е. за 11 лет до побега Петра Фрязина в Ливонию[124].