Всеволод Северян – Прах Сгоревшего Завтра (Часть 1: Империя) (страница 5)

– Ты читала «Хроники Первого Отпора»? – спросил я, и голос мой прозвучал чуть хрипло.

– Конечно! – оживилась Василиса. – Мария… она ведь была не воином. Она была фермершей. И когда всё рухнуло, она не стала молиться. Она сражалась. И выиграла не силой армии, а силой идеи. Что один человек, вооружённый правильной волей и правильным оружием, может изменить всё. Папа говорит, что именно её принципы легли в основу тактики охотников. Малые группы. Скорость. Точечный удар в самое уязвимое место. Не сокрушить массой, а перерезать нерв.

Я кивнул, глядя куда–то поверх её головы, в серую пелену облаков. В голове возник образ: простая женщина в грубой одежде, стоящая против волны первозданного ужаса. И в её руках – не меч, не копьё. Коса. Орудие жатвы, ставшее орудием спасения.

– Интересно, – пробормотал я больше для себя, – как она это чувствовала? Неужели просто вера?

– А может, отчаяние? – тихо сказала Василиса. – Когда за спиной твои дети, твой дом, и отступать некуда… вера и отчаяние – это, по–моему, одно и то же.

Этот образ, этот разговор о легендарном оружии и ещё более легендарной женщине наложился на вчерашние слова Ская о цене победы. Получилась странная, тревожная мозаика: Дормас, Мария, Негатив, газетные сводки, пустая койка в теврийской комнате… и где–то в самом низу столичной библиотеки – та самая коса, как немой вопрос, обращённый ко всем будущим поколениям: «А ты на что способен?»

– А потом я на вступительном по алхимии, – продолжала она, понизив голос до конспиративного шёпота, – сделала то, о чём нам строжайше запрещали даже думать. Синтез нестабильного изомера праха. Без защиты. Ритуал безопасности нарушила в трёх пунктах.

– Василиса…

– Знаю, знаю, безрассудство! – она махнула рукой, и её рыжая коса метнулась, как язычок пламени. – Но когда из колбы вырвалось это… фиолетовое сияние, и все датчики зашкалило… Ох, их лица! Старый профессор Альбано чуть свою бороду не съел от изумления! Папа потом, конечно, отчитывал меня два часа кряду. Но вечером, за ужином, налил мне вина и сказал: «Твоя мать была бы в восторге». – Голос её дрогнул, лишь на секунду. Она быстро отпила из своей кружки.

Я смотрел на неё и думал, как мало она изменилась в главном. Та же неукротимая жажда жизни, тот же огонь, что и в девочке, которая не боялась лазать по самым высоким деревьям.

– Ты всё так же бросаешься в омут с головой, – сказал я, и в голосе моём прозвучало восхищение, которого я не планировал.

– Кто–то должен… – она парировала, бросив на меня лукавый взгляд. – Пока такие, как ты, стоят в стороне и просчитывают последствия.

Её слова задели за живое. Потому что это была правда. Я так и делал. Просчитывал. Взвешивал. Отмерял. Её палец снова потянулся к моей чёлке, на сей раз коснувшись кончиков волос.

– И зачем ты его прячешь? – спросила она тихо. – Это же не позор. Это… знак. Ты выжил.

– Знак глупости, – поправил я, но не отстранился.

– Выжил, – повторила она твёрдо. И в её взгляде не было ни жалости, ни любопытства. Было принятие. Полное и безоговорочное. То самое, ради которого, как я теперь понимал, я и позволил ей найти меня.

Вечер мы провели в тишине, глядя, как далеко внизу зажигаются огоньки редких деревень. Её плечо было тёплой точкой опоры в мире, который слишком долго казался мне холодным и враждебным. Когда она уходила в свою каюту, на прощанье сжав мою руку, я почувствовал, как по коже пробежал давно забытый трепет. Это было опасно. Это было чудесно.

Следующее утро встретило меня не лёгкостью, а напряжённой тишиной. Ская, того самого южногорца, нигде не было видно. Без его сдерживающего, аналитичного присутствия атмосфера на «Велиросе» как будто сгустилась, стала более сырой, более вульгарной. Я искал Василису, но нашёл не её.

В узком служебном коридоре у трюма, куда выходили двери кладовых, снова стояла Элизабет. Её темно–фиолетовые волосы, обычно лежащие гладко, были слегка растрёпаны, а кошачьи уши плотно прижаты к голове. Перед ней, как и вчера, – Донган. Но сегодня в его поведении не было и намёка на игривость. Это была целенаправленная, злая травля.

– Ну что, мяукнула? – его голос, громкий и насмешливый, резал уши. – Или у тебя голосок только на подлизывание к сильным мира сего? Говорят, таких, как вы сейчас на фронт гонят пушечным мясом. Может, и тебя туда же?

Она молчала, сжимая в руках какой–то свёрток – вероятно, свой скудный завтрак, который не успела донести до каюты. Её поза говорила о желании провалиться сквозь пол, но в глазах, золотистых и узких, тлела непогашенная искра сопротивления.

Я уже двинулся вперёд, когда Донган заметил меня. Его сытое, самодовольное лицо озарилось ещё более ехидной ухмылкой.

– О! А вот и наш местный калека! Пришёл защищать свою усатую подружку? – Он оторвался от Элизабет и развернулся ко мне во весь свой немалый рост. – Или хочешь, чтобы и тебя помяли, как папашу? А то, говорят, он там, под Берланом, не геройски пал, а скулил, как щенок, когда Негатив…

Я не дал ему договорить. В ушах зазвенело. Весь холодный расчёт, все уроки Звездова о контроле испарились, сожжённые белой, яростной вспышкой. Отец. Этого слова он не имел права касаться.

– Заткнись, – прорычал я, и голос прозвучал чужим, низким, налитым свинцом ненависти.

Донган только фыркнул. Он был тяжелее, сильнее, увереннее в своей грубой мощи. Мой удар, быстрый, но прямой, он парировал предплечьем, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и тут же ответил. Его кулак, тупой и тяжёлый, врезался мне в ребра. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Я отлетел к холодной металлической стене, спина просигналила острой болью.

– Ну давай же, сыночек! – Донган наступал, его тень накрывала меня. – Покажи, на что ты способен без папочкиной славы! Может, ещё один шрам заработаешь? Глаз, говоришь, не видит? Да я тебе и второй…

Он занёс руку для нового удара. Я попытался встать в стойку, но тело не слушалось, мир плыл. И в этот миг между нами выросла стена.

Не метафорическая. Самая что ни на есть реальная – в виде широкой спины в простой холщовой рубахе. Это был настоящий громила. Он появился бесшумно, как призрак. Не сказал ни слова. Не издал ни звука. Он просто шагнул вперёд, и его рука, большая, с выступающими костяшками, впилась в грудки Донгана. Не схватила – именно впилась, будто клещами. Донган ахнул, и на его лице мгновенно сместились все эмоции: от злорадства к недоумению, а от него – к животному страху.

Громила не стал его трясти или бить. Он просто развернулся на месте, всем корпусом, и с пугающей, нечеловеческой лёгкостью впечатал Донгана в стальную обшивку стены. Раздался глухой, металлический бом, от которого задрожала переборка. Донган обмяк, его ноги беспомощно повисли в воздухе на пару сантиметров от пола. Он хрипел, пытаясь вдохнуть, глаза вылезали из орбит. Его приспешники замерли, как вкопанные.

– Всё. Хватит. Надоели. – произнёс громила. Его голос был на удивление тихим, глухим, будто доносился из–под земли. В нём не было ни злобы, ни торжества. Только окончательность. Приговор из трёх слов.

Донган, поняв, что любое движение только усилит боль, замер. В его глазах бушевала бессильная ярость, но тело было парализовано страхом и хваткой, ломающей рёбра.

– От…пусти… – выдавил он хрипло.

Ерс смотрел на него ещё несколько долгих секунд, оценивающе, как мастер смотрит на испорченную заготовку. Потом пальцы разжались. Донган рухнул на пол, схватившись за грудь и давясь кашлем. Он швырнул на нас всех взгляд, в котором клятва отомстить смешалась с неискоренимым ужасом, и, пошатываясь, выполз из коридора, увлекая за собой ошеломлённых дружков.

Тишина, наступившая после, была звонкой. Громила медленно обернулся. Сначала к Элизабет. Он смотрел на неё не как на жертву, а как на солдата после боя.

– Нормально? – спросил он. Снова коротко, без лишних слогов. Деловито.

Она выпрямила спину, расправила плечи. На её обычно замкнутом лице промелькнула тень смущения, а затем – странной, неуверенной благодарности. Она потёрла предплечье, где, вероятно, остались следы от толчков.

– Царапин нет, – ответила она, и её голос, обычно резкий и отрывистый, смягчился, стал бархатистым. И тогда… я услышал это. Тихий, глубокий, вибрирующий звук, идущий откуда–то из её грудной клетки. Мурчание. Недолгое, почти невольное. Она тут же спохватилась, прикусила губу и отвернулась, делая вид, что поправляет платье. – Спасибо. Силач.

Громила кивнул, как будто «силач» было его официальным титулом, и принял благодарность как должное. Затем его взгляд, тяжёлый и внимательный, упал на меня. Я к тому времени уже поднялся, опираясь на стену.

– Ребра. Не сломал? – спросил он, кивнув на мою левую руку, которой я инстинктивно прижимал бок.

Я потряс головой, проверяя движения. Больно, но цело.

– Нет. Просто ушиб. Спасибо, что… вмешался.

– Видел. Ты хотел драться. Глупо, – он сделал паузу, и в ней не было осуждения, лишь констатация факта. – Но благородно.

Это «благородно» прогремело во мне громче любой похвалы.

– Меня зовут Кристиан. Кристиан Лексобрин.

– Ерс. Маурис.– отозвался он, и в этом одном слоге было больше весомости, чем в целых тирадах других.

И тут, словно по мановению волшебной палочки, в коридоре появился ещё один человек. Он был поразительно похож на Ерса – те же тёмные, почти чёрные волосы, те же резкие скулы и твёрдый подбородок. Но на этом сходство заканчивалось. Где Ерс был молчаливой скалой, этот человек был живым факелом. Яркие, любопытные глаза, открытое, готовое к улыбке лицо, элегантный, хоть и слегка помятый с дороги, камзол с неброским, но качественным гербом на отвороте.