Всеволод Северян – Прах Сгоревшего Завтра (Часть 1: Империя) (страница 4)
– Молодой господин Лексобрин?
Я обернулся. Ко мне почтительно склонился стюард в форменной тужурке.
– Вас разыскивала молодая особа. Девушка. Очень настойчиво спрашивала о черноволосом пассажире с… – он слегка замялся, его взгляд непроизвольно скользнул по правой стороне моего лица, – с характерным шрамом.
Я машинально провёл пальцами по длинной чёлке, скрывающей правый глаз. Шрам. Не просто линия. Глубокий, неровный путь, пролегший от середины лба, через веко, и до скулы – памятка о тупом ударе обухом косы четыре года назад. Глаз… глаз выжил, но свет для него померк. Он видел мир в размытых, водянистых силуэтах, лишённых цвета и деталей, как призрачные тени на стене. Чёрно–белое кино в одной глазнице, пока другая видела солнце. Челка и повязка на тренировках стали щитом от лишних вопросов и от собственного, раздражающего искажения реальности.
– Описание? – спросил я, отводя руку ото лба.
– Невысокого роста, фигура… э–э… выразительная. Волосы – огненные, в длинной косе через плечо. Веснушки. И… – он слегка покраснел, – очень яркая, алая нижняя губа. Запомнилась.
Мир на секунду замер. Василиса. Только она могла искать меня по шраму. Она знала, как он появился. Она одна из немногих, кто видел его сразу после, когда повязка была ещё кровавой. В детстве мы звали её «Ягодкой» именно из–за этой губы. Она не накрашена. Это – шрам, памятка. Мы бегали по вишнёвым садам её отца, она оступилась, упала плашмя на корень. Удар пришёлся точно в губу. Она не разбила её, нет. Кровь ушла внутрь, налила тонкую кожу, как витражное стекло, и так и осталась – вечным, ярким пятном, её личной меткой. Она тогда ревела не от боли, а от страха, что останется «уродиной». А я, семилетний дурачок, пытаясь её утешить, сказал, что это красиво. Как спелая вишня.
– Где она? – мой голос прозвучал резче, чем я хотел.
– Кажется, отправилась на смотровую палубу на носу, сэр.
Я не побежал. Но шаг мой стал быстрым и целенаправленным. Сердце, что за годы в Теври я приучил биться ровно и экономно, теперь глухо стучало где–то в горле.
Она стояла у огромного окна, опираясь на латунные поручни, и смотрела на проплывающие внизу облака. Рыжая коса лежала на плече, как полоса пламени на серой униформе Академии. Я остановился в двух шагах. Она обернулась. Веснушки, зелёные глаза, которые широко распахнулись. И та самая губа, что тронулась в улыбке – сначала неуверенной, потом сияющей, солнечной.
–Кристик? Господи, это правда ты?
И всё. Годы растаяли, как те облака за стеклом. Мы говорили обо всём и ни о чём. О Теврии («Какая скука!»), о её учёбе на подготовительных курсах в столице («Папа заставляет зубрить алхимические формулы, я боюсь, мой мозг взорвётся»). О детстве. Она, смеясь, напомнила тот случай с собакой.
– Помнишь того злого цепного пса у кузнеца? Цепь оборвалась, и он рванул прямо на меня. А ты… ты не убежал и не закричал. Ты просто шагнул между нами, подставил руку. Он вцепился тебе в предплечье, а ты другой рукой схватил его за ошейник и прижал к земле, пока не прибежали взрослые. – Её смех стих, взгляд стал серьёзным. – У тебя тогда шрам остался на руке. Глупый. Благородный.
– Я тогда не думал, – признался я, потирая старое, давно зажившее место на левом предплечье. – Просто не мог позволить ей тебя тронуть.
Она посмотрела на меня,и улыбка её стала тише, теплее.
– Ты всегда такой был. Глупый… И благородный…
Мы гуляли по палубам, и мир снова обрёл краски. До тех пор, пока наш путь не преградила кучка громко смеющихся парней в дорогой, но безвкусной одежде. В центре их внимания была девушка. Низкая, стройная, с непривычно острыми, чуть подвижными ушками, торчащими из темных волос с фиолетовым отблеском, и недовольно поджатым ртом. Неко. На её простом платье уже красовался герб Академии – она тоже была абитуриенткой.
– Эй, кис–кис! – гаркнул самый крупный из компании, блондин с наглым, сытым лицом. От Василисы я узнал, что его звали Донган Путилов. Сын аристократа из Имперского «Совета сотни». – А правда, что у вас хвосты отпадают, если сильно дёрнуть? Давай проверим!
Я замер, оценивая обстановку. Глупая драка перед самой Академией… Но я уже сделал шаг вперёд, когда другой мужчина опередил меня.
Он был чуть старше, с спокойным, сильным лицом и коротко стриженными тёмными волосами. На его груди, поверх тёмно–синего камзола, был вышит герб, который я знал по учебникам: серебряный грифон на фоне гор – герб Южногорского Королевства, самого независимого и гордого субъекта Империи. Он не кричал. Он просто встал между Донганом и девушкой, и вся его стать говорила об одном: «Попробуй пройти».
–Шумите потише, – сказал он ровным, низким голосом. – Мешаете даме.
В его тоне не было вызова. Была констатация факта. И этого хватило. Донган что–то буркнул, но его дружки отступили, не желая связываться с южногорцем. Толпа рассеялась.
Незнакомец повернулся сначала к девушке–неко, коротко кивнув: «Всё в порядке?». а потом – ко мне. Его глаза, серые и проницательные, встретились с моими.
–Я видел, ты тоже собирался вступиться. Скай, – он коротко представился, не протягивая руки для пожатия, лишь слегка коснулся пальцами своего герба – жест уважения и представления.
–Кристиан, – откликнулся я.
–Лексобрин. Сын Дормаса. Весть о нём… тяжёлая утрата для всей Империи. Для фронта – невосполнимая.
Василиса в это время уже подошла к смущённой неко, что–то тихо говоря ей. Девушка кивала, бросая на Ская благодарные взгляды. Вскоре Василиса увела её прочь, бросив мне: «Найду тебя позже!»
Мы со Скаем остались вдвоём. Он жестом предложил пройти к иллюминатору.
–Ты следил за фронтом? – спросил он без предисловий.
–Насколько позволяли газеты в Теврии.
Скай усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
–Газеты. Они пишут об «отвоёванных территориях», о «стратегических победах». После гибели Дормаса под Берланом они писали о «триумфе воли имперского солдата». – Он посмотрел на меня прямо. – Не верь им на все сто, Кристиан. Я получаю письма от двоюродного брата. Он служит в Северной армии. Там… не так радужно. Да, мы отбиваем города. Но Негатив не отступает. Он сжимается. Концентрируется. Как кулак перед ударом. Газеты же продают успокоение. А нам, простым воинам, нужна не успокоенность. Нужна ясность. И готовность к тому, что победа, если она и будет, будет куплена куда большей ценой, чем пишут в «Вестнике».
Его слова падали, как холодные капли, на только что оттаявшую было душу. В них не было паники. Был трезвый, безжалостный анализ.
–Ты думаешь, они всё врут? – спросил я.
–Не врут. Просто показывают одну сторону медали. А у медали, как известно, их две. А у войны – и все десять. – Он кивнул мне на прощание. – Увидимся в Академии, Лексобрин. Думаю, нам ещё будет о чём поговорить.
Я вернулся в свою каюту. Тёплый след от встречи с Василисой и холодная тень от слов Ская сплелись внутри в странный, тревожный узор. Я смотрел в потолок, слушая гул двигателей «Велироса».
Столица ждала. Академия ждала. И где–то там, за линией фронта, который был не так хорош, как в газетах, сжимался в кулак тот, чьи белые глаза смотрели на мир с презрительной и безумной улыбкой.
Я закрыл глаза, пытаясь заснуть. Но вместо темноты передо мной стояло лицо отца – не с портрета в газете, а живое, усталое, каким я видел его в последний раз. И эхом звучали два голоса: тёплый смех Василисы и холодный, размеренный тон Ская, повторяющий: «Нужна ясность… готовность к большей цене…»
Путь в столицу только начинался.
Первый полный день на «Велиросе» принёс неожиданный дар – чувство невесомости. Не ту, что испытываешь от высоты, а внутреннюю. День растворился в смехе Василисы, в её живых, жадных до впечатлений рассказах.
Мы нашли себе убежище на кормовой палубе, за шахтой вентиляции, где рёв пропеллеров превращался в отдалённый шум океана. Она говорила о столице так, будто это была не просто точка на карте, а живое, дышащее чудовище.
– Библиотека Имперского Колледжа, Кристик, – её глаза, зелёные, как лесная трава после дождя, горели. – Она уходит на семь уровней вниз! И на самом нижнем, куда пускают только с разрешения самого Императора, хранятся не просто свитки. Там реликварии. Оружие времён Первого Отпора. Например…
Она сделала драматическую паузу, понизив голос до шепота, полного благоговения.
– …говорят, там в титановом криптере хранится сама Коса Святой Марии. Та самая. За стеклом, в поле стазиса, но… она там.
Слова ударили по мне, как плеть. Коса Святой Марии. Не миф, не картинка в учебнике истории. Реальный артефакт, который можно потрогать. В памяти всплыли строчки из потрёпанной книги «Хроники Первого Отпора», которую я перечитывал в Теврии, пока заживали костяшки на руках.
«Мария из Долины Туманов, прозванная впоследствии Святой, была первой. Когда тьма пришла не в виде тварей, а в виде самосознающей Воли, она не побежала. Она взяла в руки косу – орудие мирного труда – и выстояла. Её вера, её ярость, её жертва закалили сталь, сделав её способной ранить саму суть Негатива. Она не была солдатом. Она стала символом. От её учения, от её тактики мелких, мобильных отрядов, наносящих точечные удары, родились первые охотники – элита, предшественники современных отрядов».