Всеволод Северян – Прах Сгоревшего Завтра (Часть 1: Империя) (страница 3)
Но будущее, казалось, уже знало меня. И улыбалось той же маслянистой, безумной улыбкой.
Отец отправил меня в Теврь на следующее утро. Без разговоров, без объяснений. Просто поставил перед фактом: «Джонатан научит тебя тому, чему я не могу. Город далеко от фронта. Ты будешь в безопасности».
Я думал, он хочет оградить меня от войны. Сейчас я понимаю – он ограждал войну от меня. От того вопроса, который застыл в белых глазах Негатива. От «тихого гостя», о котором оно говорило.
Теврь был городом камня и туманов, втиснутым между серых скал. Джонатан Звездов оказался невысоким, жилистым человеком с руками, покрытыми старыми ожогами от кузнечного горна. Он не был воином, как ДИО Бранденберг или Моллинигра Грависсо, сестра моей мамы, что тоже была соратником отца. Он был оружейником. Мастером, который понимал душу металла.
– Твой отец просил научить тебя не драться, – сказал он в первый день, глядя на мою искалеченную косу. – А понимать. Понимать вес, баланс, упругость стали. Чтобы оружие стало продолжением твоей воли, а не дубиной в дрожащих руках.
Мы не фехтовали. Мы рубили колоды. Сначала одной рукой, потом другой. Мы часами стояли в стойке, удерживая на вытянутой руке увесистый металлический прут. Он учил меня слушать клинок, чувствовать его центр тяжести, предугадывать его движение в воздухе. Это была медитация. Скучная, мучительная, и она заглушала шёпоты в голове.
Я выписывал газеты. «Имперский Вестник» приходил в Теврь с двухнедельным опозданием. Я следил за линией фронта по сухим сводкам.
От Варшивы до Берлана на севере. Теперь заголовки гремели о контрнаступлении. Красная линия на карте, которую я вёл, отползала назад, к рубежам нечисти. «Войска под командованием Героя Империи отбили плацдарм у Чёрных скал».
От Бухрестова до Белого Града на юге. Южный фронт, трещавший по швам, стабилизировался. «Нечисть отброшена за болота Дебри. Освобождены два десятка поселений».
От Дебреца до Вины в центре. Удар по сердцевине был отражён. «Дебрец устоял. Враг отступил, понеся тяжёлые потери. Инициатива перешла к Империи».
Каждая такая новость заставляла что–то теплое шевельнуться внутри. Он побеждал. Он отвоёвывал землю, метр за метром. Может, он был прав, отправляя меня сюда. Может, когда–нибудь…
А потом, через два года моих каторжных тренировок, пришёл тот номер.
Я помню, как развернул хрустящую бумагу. Помню запах типографской краски. И чёрную, траурную рамку на первой полосе. Внутри неё – портрет. Его строгое, знакомое до боли лицо.
ГЕРОЙ ИМПЕРИИ ДОРМАС ЛЕКСОБРИН ПАЛ В БОЮ.
В ходе ожесточённых боёв за город Берлан, при личном противостоянии с Негативом, Герой Империи Дормас Лексобрин пал, до конца исполнив свой долг…
Текст расплылся. Буквы превратились в чёрные, бессмысленные кляксы. Я не кричал. Не плакал. Я просто сидел на краю своей походной кровати в комнате над кузницей и смотрел в стену. Во мне что–то сломалось. Не резко, а тихо, как ломается подтаявшая льдина. Огромная, тёплая, незыблемая гора, которая называлась «отец», просто перестала существовать. Остался только холодный, разреженный воздух и пустота, в которой эхом отдавались его последние слова: «Спасибо».
Я перестал разговаривать. С Джонатаном, с соседями, с самим собой. Я приходил в кузницу на рассвете и уходил затемно. Я не «тренировался». Я истязал себя. Рубил чурбаки до кровавых мозолей. Отжимался, пока мышцы не отказывались слушаться и я не падал лицом в грязь. Я пытался загнать физической болью ту, другую, которая сидела глубоко внутри и тихо выедала всё содержимое. Я хотел стать пустым. Как клинок. Холодным. Безмысленным. Оружием.
Джонатан не лез с утешениями. Он молча подкладывал мазь для рук и чистые бинты. Иногда ставил рядом кружку горячего, горького чая. Его молчание было единственной формой сочувствия, которую я мог вынести.
А потом, в один из таких серых, беззвучных дней, в кузницу вошёл он.
Я не видел его с детства, но узнал мгновенно. Он не носил регалий. Простой, но безупречно сшитый серый плащ, трость с набалдашником из матового камня. Волосы цвета стального дыма, аккуратно зачёсанные назад. И очки в тонкой серебряной оправе, за стёклами которых скрывались глаза, видевшие, как мне казалось, самую сердцевину мира. Император. Зальтер Лексобрин. Мой дед.
Но сначала пришёл не он, а холод. Резкий, сухой, пронизывающий до костей. Пламя в горне внезапно сжалось, потускнело, словно его душили. Угли в жаровне начали гаснуть, покрываясь серой пеленой. Воздух стал стылым, как в склепе. Я увидел, как у Джонатана побелели костяшки на пальцах, сжимавших молот.
И тогда Зальтер поднял руку. В ней был небольшой стальной термос. Он открутил крышку–чашку, и оттуда вырвалась струйка пара. Он медленно, ритуально сделал глоток. И – о чудо – холод отступил. Не полностью, но его иглы притупились. Пламя выпрямилось. Угли снова стали тлеть. В кузнице стало просто… очень прохладно.
– Оставьте нас, маэстро Звездов, – тихо сказал Император. Голос у него был ровный, но в нём чувствовалась тяжесть, несоизмеримая с человеческой.
Джонатан молча кивнул и вышел, прикрыв тяжёлую дверь.
Зальтер подошёл к наковальне, где лежала моя незаконченная заготовка – новый клинок для косы. Провёл пальцем по остывшему металлу, на котором при его касании выступил иней.
– Он всегда говорил, что у тебя хорошее чувство стали, – произнёс Зальтер. Его голос был спокойным, лишённым показной скорби. – Говорил, ты чувствуешь её неровности, как собственное сердцебиение.
Я молчал, уставившись в угол, где копилась угольная пыль.
– Молчание – тоже ответ, Кристиан. Но я приехал не за ним. Я приехал спросить: что теперь?
Я сжал кулаки. Голос, когда я наконец заставил его работать, прозвучал хрипло и чуждо:
– Что «что»? Его нет. Всё.
– Его нет, – тихо, почти шёпотом повторил он, и в воздухе зависла короткая тишина. – Но его долг – есть. Его империя, отвоёванная им земля – есть. Его сын – есть. Смерть воина на взлёте победы не отменяет самой победы. Она лишь… передаёт эстафету.
– Мне всё равно на вашу эстафету! – сорвался я. Вспыхнувшая ярость на миг была горячее его холода. – Он был… был…
– Моим сыном, – закончил Зальтер. Его взгляд за стёклами очков стал острым и бездонным, как само небо над Теврю. – Со слабостями, страхами, ошибками. И с выбором. Он выбрал стоять до конца в Берлане. Чтобы дать другим время. Чтобы дать время тебе. Теперь твой ход. Ты можешь сломаться здесь, над этой наковальней, и мир этого даже не заметит. Или можешь встать, взять этот кусок металла и выковать из него не просто клинок. А свой ответ. Ему. Им. Всей этой тьме, что считает, что со смертью Дормаса что–то закончилось.
Он сделал шаг ко мне. От него пахло старыми книгами, морозным воздухом и необъяснимой, древней силой. Холод снова пополз по коже, но теперь в нём чувствовалась не враждебность, а… беспощадная ясность.
–Двигайся вперёд, внук. Не потому, что боль уйдёт. Она останется с тобой, как со мной движется мой холод. Но потому, что впереди – твоё место. И сейчас оно пустует.
Он ушёл так же тихо, как и появился, и холод ушёл вместе с ним, оставив после себя лишь привычную теплоту кузницы. А я остался стоять среди углей и железа. И впервые за многие недели в опустошённой пустоте внутри что–то дрогнуло. Не надежда. Не желание мести. Желание мести было слишком жарким, слишком человеческим чувством. Это было холодное, безошибочное понимание. Он был прав. Мир не кончился. Он просто стал другим. Более одиноким. Более жестоким. И в нём больше не было Дормаса, который мог бы меня остановить.
Я закончил косу через неделю. Она не была похожа на прежнюю, крестьянскую. Её лезвие, выкованное из теврийской стали, было длиннее, уже, с идеальным балансом, который я чувствовал каждой клеткой руки. Древко я оплел кожей для уверенного хвата. Это было не орудие труда. Это было орудие войны. Моё орудие.
Ещё два года. Два года целенаправленной, ясной, как небо, подготовки. Я не просто тренировал тело. Я изучал тактику, историю сражений с Негативом, слабые места нечисти. Я превращал свою боль в топливо, свою ярость – в расчёт, а пустоту – в непробиваемую броню сосредоточения.
И вот, в день моего восемнадцатилетия, я стою на причальной платформе Теври. Передо мной, покачиваясь на тёплом ветру, огромный, брюхатый дирижабль «Велирос» шипит паром и готовится к прыжку в небо. В его стальном чреве – путь в столицу. В Академию. К новому фронту.
Я поправляю ремень через плечо, под которым лежит в чехле моя коса. Я не оглядываюсь на город, на кузницу, на могилу, которой здесь нет. Я смотрю вперёд.
Движение вперёд – единственная возможная дань. И единственный вызов, который я могу бросить всему миру. И той парке белых глаз в темноте, которые, я знаю, ждут моего шага.
Каюта на «Велиросе» была крохотной, как гроб, но зато своей. Я бросил вещевой мешок на койку, прислонил чехол с косой к стенке. За иллюминатором проплывали серые скалы Теврия, уступая место бескрайнему морю хвойных лесов. Дорога в столицу занимала три дня. Три дня ничем не занятого времени – опасная штука для того, кто привык заглушать мысли работой.
Я вышел в гостевой зал. Пространство, залитое мягким светом праховых ламп, гудело негромкими разговорами. Пассажиры – в основном такие же, как я, абитуриенты Академии, дети чиновников, несколько офицеров в форме. Я пристроился у бара, заказав воду. Смотреть на лица не хотелось.