Всеволод Северян – Прах Сгоревшего Завтра (Часть 1: Империя) (страница 2)

–Он не на уроках, – сказала Каролина, не отрываясь от каталога. – И не в библиотеке. Я проверяла.

–Где тогда? – в голосе Дормаса прозвучало редкое для него раздражение. Он сбросил с плеча парадный плащ Императорского советника.

Каролина наконец посмотрела на него. В её зелёных глазах мелькнуло понимание.

–Задний двор. Там тихо.

Дормас нашёл меня там. На вытоптанном пятаке земли, между мишенями из соломы, где я яростно крутил косу.

Я не слышал его шагов.

Я слышал только свист тупого железа в воздухе, собственное хриплое дыхание и глухой, назойливый стук в виске – отзвук боли под повязкой. Правый глаз. Вернее, то, что от него осталось неделю назад после того, как соскользнула мокрая ладонь, древко вывернулось, и обух приложился к лицу со всей дуростью моих четырнадцати лет.

«Глупец,»– шипел во мне голос, похожий на мой собственный, но пропитанный желчью. «Не можешь удержать палку. Какой ты воин? Какой ты сын героя?»

Я замахнулся снова, целясь в шею соломенного чучела. Коса зависла в воздухе, не желая слушаться. Мои чёрные волосы, такие же, как у отца и сестры, липли к потному лбу.

–Кристиан.

Я вздрогнул так, что чуть не уронил оружие. Передо мной, заслонив низкое солнце, стоял отец. В простом камзоле из тёмной кожи он казался неприступной скалой. Его взгляд – тяжёлый, оценивающий – припечатал меня к месту: повязка, дрожащие руки, беспомощно замершая в воздухе коса.

–Мы же говорили. Ты не готов к этому. Особенно сейчас.

–Я должен быть готов, – выдохнул я, заставляя голос не дрожать. – Я должен уметь. Как ты.

–Уметь – не значит рвать жилы с неподходящим оружием, – его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. – Ты ловок. Быстр. У тебя острый ум. Начни с этого. Скорлупа Нечисти ломается не от грубой силы, а от точного удара в сочленение. Тьма боится не ярости, а хладнокровия. Ты тренируешь тело, но забываешь про голову.

Мне хотелось крикнуть, что я всё помню. Помню каждый его урок, каждую историю о фронте. Что именно потому, что я всё помню, я и должен…

Нашу перепалку разрезал тяжёлый, сбивчивый топот. По камням мостовой бежал Владимир Красновий, друг отца и отец Василисы, моей подруги. Его лицо, обычно умиротворённое, было искажено гримасой чистого ужаса.

–Дормас! Прорыв! В пяти лигах от Восточного вала! И… – он захлебнулся воздухом, и следующая фраза прозвучала как приговор, – его ведёт Он. Сам.

Воздух во дворе вымер. Даже птицы замолчали. Отец не изменился в лице. Он просто исчез, а на его месте встал кто–то другой – холодный, острый, лишённый всего человеческого. Мягкие складки у глаз сровнялись. Взгляд стал плоским и пустым, как поверхность озера перед бурей.

–Эвакуация. По протоколу «Крепость». Сейчас же. Собери семью, Владимир. Я выдвигаюсь к валу.

Он уже поворачивался, когда я сделал шаг вперёд, загораживая ему путь.

–Я пойду с тобой. Помогу.

Он остановился. Взглянул на меня. Не как на сына. Как на ресурс. И тут же отклонил его, как бракованный.

–Твоя задача – помочь матери и сестре погрузиться на «Стрелу». И следить за порядком на палубе. Это приказ, Кристиан.

Он ушёл, не оглядываясь. Владимир бросил на меня взгляд, полный такой жалости, что стало стыдно, и побежал вслед.

Час спустя я стоял на шатком трапе эвакуационного дирижабля

«Стрела». Внизу, в доках, кишел обезумевший муравейник. Люди давили друг друга, втискиваясь в чрева медленных исполинов. Где–то за стеной уже выли нечеловеческие голоса и гремело так, что дрожали камни под ногами. Мама руководила погрузкой раненых. Беладонна, бледная, как лунный свет, молча вцепилась в складки её платья.

Я сжал деревянные перила до хруста в костяшках. Моя коса – та самая, тупая, позорная – лежала у ног. Я чувствовал себя трофеем, который уносят с поля боя, чтобы не испортился.

И тогда раздался Смех.

Его нельзя было спутать ни с чем. Он не звучал в ушах. Он возникал внутри, выше ушей, в самой кости черепа. Холодный, скребущий, как сталь по стеклу. В нём не было веселья. Было чистое, безразличное презрение ко всему живому. Смех того, кто смотрит на муравейник и решает ткнуть в него палкой. От этого звука у меня свело живот, а сердце на секунду замерло. В доках воцарилась гробовая, парализующая тишина. А потом начался ад.

«Воин», самый перегруженный дирижабль, ещё не отдал швартовы, когда на его палубу ворвалась первая волна. Не просто тварей. Нечто вязкое, быстрое, из теней и щупалец острее бритвы. Крики внутри корпуса оборвались, сменившись отвратительным, влажным хрустом.

Что–то во мне – приказ, страх, разум – дёрнулось. Я не помню, как схватил косу и прыгнул вниз, в самую гущу хаоса, не слыша крика матери. Я не был героем. Я был частью ужаса. Я рубил, отбивался, прорывался сквозь толпу не к спасению, а на звук – на ясный, чистый лязг стали, доносившийся от вала.

Я нашёл его там, где тьма сгущалась в почти осязаемую стену. Дормас стоял в кругу из тел – и наших, и чужих. Его «Миротворец» в руках был живым серебряным смерчем. А перед ним… двигалось Оно.

НЕГАТИВ

Он был ростом с человека, но на этом сходство заканчивалось. У него были плечи и голова – бледные, почти человеческие, но череп выглядел потрескавшимся фарфором. Из глубоких трещин сочилась чёрная, маслянистая жидкость – сам вирус, медленно стекающий по лицу и шее. Лицо было искажено неизменной, безумной улыбкой. Из уголков рта также сочилась та же чёрная субстанция. Глаза – бездонные чёрные пустоты, в центре которых горели крошечные, ярко–белые точки–зрачки. И эти точки были направлены прямо на отца, неотрывно, гипнотически. Ниже плеч тело Негатива теряло форму, превращаясь в текучий, клубящийся столб из той же чёрной жижи, которая то сгущалась в подобие конечностей, то втягивалась обратно в грудь.

Дормас атаковал. Каждый его удар был математически точен, смертоносен. И каждый раз Негатив просто растекался и собирался вновь, чуть в стороне, с той же мертвенной улыбкой.

–Ты устал, Лексобрин, – раздался голос. Тихий, ровный, безэмоциональный. Он шёл не из горла, а отовсюду. – Ты защищаешь пепел. Отдай мне город, и я оставлю тебе жизнь.

–Мой ответ не изменился, – хрипло бросил Дормас, едва уклоняясь от щупальца, взметнувшегося из жижи.

Я видел, как его силы на исходе. Видел, как Негатив, наконец, перестал играть. Тёмная масса ниже его груди сгустилась в огромный, тяжёлый кулак и обрушилась на отца.

Я бросился вперёд. Не думая. С криком, в котором не было слов, только ярость, занося свою жалкую косу.

Я целился в этот текучий кулак. Лезвие вошло в чёрную массу – и утонуло, будто в холодной, плотной смоле. Негатив даже не дрогнул. Его белые точки–зрачки на мгновение перевели фокус на меня. Что–то жидкое и быстрое, как хлыст, вырвалось из его туловища и швырнуло меня в сторону. Я врезался спиной в каменную кладку вала, и мир налился чернилами.

–…любопытно, – прозвучал тот же спокойный, аналитичный голос. Он обращался уже к нам обоим. – Ты принёс щенка на убой, Лексобрин. Неэффективно. Но… в нём что–то есть. Старое. Глубокое. Знакомое. Ты слышишь зов, мальчик? Тихий зов в тишине?

Я, отплёвываясь кровью и пылью, ничего не понимал. Во мне не было ничего, кроме боли и стыда. Я попытался оттолкнуться от стены.

И в этот миг Дормас, использовав долю секунды отвлечения, совершил невозможное. Его клинок вспыхнул ослепительным белым светом – не магией, а чистой, отточенной яростью – и прочертил дугу прямо через «шею» Негатива, там, где бледная кожа встречалась с чёрной жижей на его «спине».

Голова с безумной улыбкой отделилась и на миг повисла в воздухе. Из обрубка шеи не хлынула кровь – лишь повалила густая чёрная жижа.

И из отрубленной головы раздался тот же Смех. Громче, наглее.

–Хорошо! Очень, очень хорошо! – произнесла голова, пока из шеи уже начинали нарастать новые клубящиеся формы тела. – Эффективно! Живуче! Мы продолжим в следующий раз, Лексобрин. А ты, мальчик… присматривай за своим тихим гостем. Он ещё не проснулся. Но уже видит сны.

И тьма отступила. Мгновенно и беззвучно, как вода в песок. Нечисть разом отхлынула, оставив после себя лишь мёртвых и оглушительную, звонкую тишину.

Дормас подошёл ко мне. Его лицо было покрыто сажей, кровью и выражением такой первобытной ярости, что я инстинктивно вжался в стену.

–Ты… безмозглый… ребёнок! – его голос сорвался на низкий, хриплый рык. – Я отправил тебя под защиту! Ты мог быть растерзан! Он мог…

Он не договорил. Сжал кулаки так, что кости затрещали, и резко выдохнул. Гнев в его глазах потух, сменившись немыслимой, вселенской усталостью. Он провёл ладонью по лицу, оставляя грязную полосу.

–…но ты пришёл. И отвлёк его. Спасибо.

Он протянул руку. Я взял её. Его ладонь была в порезах, шершавая и невероятно тёплая.

В тот момент я ничего не понимал. Ни в его словах, ни в словах этого… существа. Я знал только, что жив. Что мы оба живы. И что где–то там, за краем мира, пара белых, горящих точек в чёрной пустоте теперь смотрела не только на моего отца.

Оно заметило и меня.

Я не знал, что мне уготовило будущее.