Война Владимир – «Пыль на ветру Шатт-эль-Араба» (страница 4)
Я закрываю глаза и представляю себе этого конгрессмена. Он возмущен. Он требует объяснений. Но где он был в 1984-м? Где были его вопросы в 1985-м, когда химические бомбы падали на наши головы? Их не было. Потому что тогда Иран был врагом. Тогда Саддам был нашим «союзником поневоле», как его называли дипломаты.
Бывший госсекретарь Александр Хейг, как я вычитал позже, был «огорчен» тем, что решение об исключении Ирака из списка спонсоров терроризма приняли в Белом доме без консультаций с Госдепом. «Со мной не консультировались», – жаловался он . Его огорчило нарушение бюрократической процедуры. Не то, что Ирак получит доступ к технологиям. Не то, что эти технологии пойдут на производство оружия массового поражения. А то, что его не спросили.
Самая страшная мысль, которая приходит ко мне сейчас, когда я пишу эти строки: американский народ знал. Не всё, конечно. Не детали. Но общий контекст был доступен любому, кто читал газеты или смотрел новости. Поддержка Ирака не была секретной операцией в джунглях. Это была политика, которую обсуждали в Конгрессе, которую утверждали в комитетах, о которой писали в прессе.
И никто не вышел на улицы с протестом. Никто не спросил: почему мы помогаем диктатору травить газом соседнюю страну? Потому что это была не наша страна. Потому что иранцы – далеко. Потому что они кричат «Смерть Америке» и носят странную одежду. Потому что их боль невидима. Потому что чужая смерть всегда абстрактна, пока не коснется тебя самого.
Я вспоминаю слова Генри Киссинджера, которые теперь часто цитируют историки: «Жаль, что они не могут проиграть оба». Вот она, формула большой политики. Не важно, кто победит. Не важно, кто прав. Важно, чтобы обе стороны истощили друг друга. Чтобы ни одна не стала слишком сильной. А то, что между ними гибнут люди – это издержки производства. Статистика. Цифры в годовых отчетах.
К 1990 году, когда Саддам вторгся в Кувейт и стал врагом, те же самые политики, которые жали ему руку, кто поставлял ему химикаты и спутниковые снимки, вдруг вспомнили о морали. Они осудили агрессию. Они назвали его новым Гитлером. Они бомбили его страну.
А мы, иранцы, смотрели на это и не знали, плакать нам или смеяться. Наш вчерашний палач стал сегодняшним героем борьбы с другим палачом. И никто не извинился перед нами. Никто не сказал: «Простите, мы ошибались». Никто не вернул жизни тех, кто погиб от американских технологий, от американских денег, от американского молчания.
––Теперь, когда студенты спрашивают меня, можно ли доверять великим державам, я показываю им эту запись. Тэд Коппел, 1992 год. Открытое признание в эфире национального телевидения. И вопрос: почему об этом заговорили только тогда, когда Саддам стал врагом? Почему не раньше? Почему молчали, когда гибли мы?
Ответа у меня нет. Есть только горькое знание: в большой игре маленькие люди – просто пешки. Нас убивали чужим оружием, чужими деньгами, чужим равнодушием. И никто не спросил нас, хотим ли мы умирать за то, чтобы две сверхдержавы сохраняли баланс сил в регионе.
Я закрываю архив и смотрю в окно. Тегеран живет своей жизнью. Новые здания вырастают на месте старых. Дети бегают по улицам, не зная, что такое война. И только старики вроде меня помнят запах иприта и вкус песка, смешанный с кровью. Помнят и знают: правда никому не нужна. Нужны только победы и поражения. А кто прав, а кто виноват – это решают победители. Или те, у кого есть телеканалы, чтобы рассказать свою версию.
Но я все равно пишу эту книгу. Чтобы хоть кто-то помнил. Чтобы хоть кто-то знал: за каждым политическим решением стоят живые люди. Которые дышат, любят, боятся и умирают. И которые имеют право на то, чтобы их смерть не была напрасной.
Глава 5: Часы перед бурей
В моем кабинете на стене висит большая карта Ближнего Востока. Я часто смотрю на нее, пытаясь понять ту логику, которой руководствовались великие державы, перекраивая границы и переставляя союзников, как фигуры на шахматной доске. Ирано-иракская граница – это просто линия, проведенная по реке и пустыне. Но за этой линией – кровь, пролитая за тысячелетия.
Когда я начинал изучать документы тех лет, меня поразил один факт: Соединенные Штаты знали о готовящейся войне. Знали задолго до первого выстрела. И не просто знали – они готовились к ней, выстраивая свою политику так, чтобы извлечь максимум выгоды из грядущего конфликта.
Чтобы понять это, нужно вернуться в 1967 год. Тогда, после Шестидневной войны, Ирак разорвал дипломатические отношения с Америкой. Я нашел телеграмму американского посла в Багдаде, отправленную глубокой ночью 7 июня. Посол Дункан сообщал в Вашингтон, что иракский замминистра иностранных дел вызвал его в 1:20 ночи и объявил о разрыве. У посла было несколько часов, чтобы свернуть дела и покинуть страну.
С тех пор отношения между двумя странами вели через третьи руки – через бельгийское посольство, через случайных дипломатов, через торговые миссии. Ирак считался «опасным противником», союзником Советского Союза, спонсором радикальных движений. Американцы смотрели на Багдад с подозрением, если не с враждебностью. Багдад отвечал взаимностью.
Но политика – искусство гибкое. Десять лет спустя все изменилось.
Я часто думаю о 1977 годе. О том времени, когда Джимми Картер въезжал в Белый дом, полный надежд и идеалов. Он обещал сделать права человека основой внешней политики. Он мечтал о мире на Ближнем Востоке. А получил кризис за кризисом.
Как пишет исследователь Кеннет Тиммерман, чьи работы я тщательно изучил, Исламская революция в Иране опрокинула стратегический баланс сил в регионе. Я перечитываю эти строки и каждый раз останавливаюсь. Опрокинула баланс. Для кого? Для нас, иранцев, революция была возвращением достоинства, освобождением от тирании шаха, который сидел на троне благодаря американским штыкам. А для Вашингтона это была катастрофа.
Главный союзник Америки в Персидском заливе был в одночасье изгнан. Шах, которого Никсон называл «самым надежным другом» и которому обещал продавать любое оружие, кроме атомного, бежал из страны, как нашкодивший мальчишка. И никто другой на горизонте не мог заменить его в качестве гаранта интересов США в регионе.
Я смотрю на фотографию шаха и Никсона, пожимающих руки в Белом доме. Улыбающиеся, уверенные в себе. Они тогда не знали, что их союз рухнет через несколько лет. Что миллионы людей выйдут на улицы с криками «Смерть шаху!». Что американское посольство в Тегеране станет символом унижения великой державы.
Когда наши студенты захватили посольство в ноябре 1979 года, для Америки это был удар ниже пояса. Я помню те дни. Мы, простые иранцы, ликовали. Наконец-то мы показали этим высокомерным янки, что не позволим вмешиваться в наши дела. Мы не понимали тогда, что наш гнев, наша гордость, наша революция – все это становится частью большой игры, в которой нам отведена роль пешек.
В Вашингтоне запаниковали. Потеря Ирана – это не просто потеря союзника. Это потеря всего: разведывательных баз, прослушивающих станций на советской границе, контроля над нефтяными путями. Нужно было срочно искать кого-то, кто займет место шаха.
И тогда американские стратеги повернулись лицом к Багдаду.
Администрация Картера начала прощупывать почву для восстановления отношений с Ираком еще в 1977 году. Это была тонкая, осторожная работа. Слишком много негатива накопилось за десять лет разрыва. Слишком много обид с обеих сторон.
Я нахожу в архивах академические статьи, написанные арабскими исследователями. Они подробно описывают эти попытки. Вашингтон хотел открыть дипломатические каналы с «государствами-противниками», и Ирак был главным кандидатом. Были серьезные попытки с самого верха администрации, из официальных кругов, возобновить дипломатические отношения.
Почему? Ответ прост: Египет только что подписал мир с Израилем. Кэмп-Дэвидские соглашения 1978 года изменили расклад сил. Садат стал предателем для арабского мира, но союзником для Америки. И в этой новой конфигурации Ирак вдруг переставал быть главным врагом. Он становился потенциальным партнером в сдерживании нового врага – революционного Ирана.
Я представляю себе эти закулисные переговоры. Американские дипломаты, тайно встречающиеся с иракскими эмиссарами где-нибудь в Европе. Обмен любезностями. Осторожные зондажи. «Мы не хотим конфликта с вами». «Мы понимаем ваши опасения по поводу Ирана». «Может быть, пора забыть старые обиды?»
А в это время в Иране аятолла Хомейни призывал шиитов всего мира к восстанию против угнетателей. В том числе – против Саддама Хусейна, который правил страной, где шииты составляли большинство, но были отстранены от власти. Для Саддама это был экзистенциальный вызов. Он боялся, что иранский вирус перекинется на его армию, на его народ, на его дворцы.
И тут американцы протягивают руку. Предлагают понимание. Предлагают поддержку. Конечно, Саддам ухватился за эту возможность.
Но время шло, а формального восстановления отношений так и не произошло. Почему? Потому что в регионе возникли новые обстоятельства. Самое главное из них – начало ирано-иракской войны.
Американские исследователи пишут: попытки возобновить дипломатические отношения между двумя странами провалились именно из-за начала войны. Это звучит парадоксально. Ведь война должна была сблизить их еще больше! Но я понимаю логику.