Война Владимир – «Пыль на ветру Шатт-эль-Араба» (страница 5)
Когда 22 сентября 1980 года иракские войска перешли границу, ситуация изменилась кардинально. Открыто поддерживать агрессора – даже если он твой новый друг – политически неудобно. Слишком явный цинизм. Слишком очевидное нарушение международных норм. Поэтому восстановление дипотношений отложили. Но помощь не прекратили.
В 1984 году, когда война шла уже четвертый год, США и Ирак наконец восстановили полные дипломатические отношения. Это было символическое признание того, что де-факто союз уже существует. Как писала газета «Christian Science Monitor», «связь создает потенциальную ось для новой группировки умеренных государств на Ближнем Востоке». А журнал «Time» прямо называл вещи своими именами: «четырехлетняя война Ирака с Ираном была стимулом для Багдада сблизиться с США».
Саддам Хусейн, который десять лет назад был «международной угрозой, уступающей только Ливии как убежище для террористов», теперь становился партнером. Потому что появился общий враг.
Я смотрю на эти тексты и чувствую горечь. Для них это была геополитическая комбинация. Для нас – жизнь и смерть.
В 1979 году, когда наш народ свергал шаха, мы верили, что строим справедливое общество. Мы не знали, что наша революция станет для великих держав просто «изменением баланса сил». Что наш гнев, наши надежды, наши молитвы – все это будет учтено в аналитических записках ЦРУ как фактор нестабильности.
Американцы не хотели нашей победы. Они не хотели и нашей смерти. Они хотели, чтобы мы ослабили друг друга. Чтобы и Иран, и Ирак вышли из войны истощенными, неспособными угрожать интересам США в регионе. Киссинджеровское «жаль, что они не могут проиграть оба» – это не случайная фраза, это формула политики.
Когда в 1984 году Рональд Рейган принимал в Белом доме иракского министра иностранных дел Тарика Азиза, никто не спрашивал: а сколько иранских детей погибло от иракских бомб за эти четыре года? Никто не поднимал вопрос о химическом оружии. Говорили о «региональной стабильности», о «сдерживании Ирана», о «нейтралитете».
Нейтралитет. Какое красивое слово. Оно означает, что можно продавать оружие обеим сторонам. Можно давать разведданные одной стороне, делая вид, что сохраняешь равновесие. Можно смотреть, как гибнут тысячи людей, и говорить: «Это их внутренний конфликт».
Я вспоминаю лица мальчишек, с которыми начинал войну. Они верили, что мы защищаем родину от агрессора. Они не знали, что за спиной агрессора стоит самый мощный флот в мире, самые совершенные спутники, самые опытные стратеги. Они видели только иракские танки. А танки эти ехали на американском бензине, стреляли снарядами, сделанными из американской стали, наводились на цели по американским координатам.
Но формально – дипломатические отношения были разорваны. Формально – США соблюдали нейтралитет. Формально – они просто хотели мира.
Правда всегда прячется за формальностями. Моя работа историка – откапывать эту правду, какой бы горькой она ни была.
Сейчас, когда я пишу эти строки, на Ближнем Востоке снова неспокойно. Новые союзы, новые враги, новые войны. И снова великие державы играют в свои игры, используя наши земли, наши народы, наши жизни как разменную монету.
Я часто думаю: если бы в 1979 году американцы не испугались нашей революции так сильно, если бы они попытались понять нас, а не искать замену шаху в лице Саддама – может быть, войны бы не было. Может быть, тысячи иранских и иракских мальчишек остались бы живы. Может быть, Мехди сейчас сидел бы где-нибудь в чайхане, пил чай и рассказывал внукам о своей молодости.
Но история не знает сослагательного наклонения. Она знает только факты. А факты таковы: Америка знала о надвигающейся войне. Америка готовилась к ней. Америка использовала ее в своих интересах. И когда война началась, Америка сделала ставку на нашего врага.
Я не пишу это, чтобы обвинять. Я пишу это, чтобы помнили. Чтобы новые поколения знали: мир устроен сложно. В нем нет чистого добра и чистого зла. В нем есть интересы, есть страх, есть циничный расчет. И только память – наша единственная защита от повторения ошибок прошлого.
Глава 6: Шахматная доска диктатора
В моем кабинете на стене висит фотография Саддама Хусейна, сделанная в конце семидесятых. Он в западном костюме, с аккуратно подстриженными усами, смотрит в камеру с уверенностью человека, который знает, что история повернулась к нему лицом. Я часто вглядываюсь в это лицо, пытаясь понять, что двигало этим человеком. Амбиции? Страх? Или холодный расчет шахматиста, который видит на несколько ходов вперед?
Когда я изучал документы тех лет, меня поразило, насколько точно Саддам оценил ситуацию, сложившуюся после нашей революции. Он видел хаос. Он видел слабость. И он решил, что пришло его время.
1979 год стал поворотным для всего региона. В Иране мы праздновали победу революции, не подозревая, что за нашими границами уже точат ножи. Наша армия, некогда гордость шаха, четвертая по мощи в мире, разваливалась на глазах. Офицеры, верные старому режиму, были расстреляны или бежали. Солдаты дезертировали. Техника ржавела без обслуживания. А новое правительство больше доверяло революционной гвардии, чем профессиональным военным.
Саддам смотрел на это и потирал руки. В его голове зрели великие планы.
Я нашел в архивах любопытные документы. Еще до войны, в 1979 году, Саддам встречался с тремя высокопоставленными агентами ЦРУ в Аммане. Предметом обсуждения были его планы вторжения в Иран. Американцы не отговаривали его. Они слушали. Кивали. Возможно, давали советы. Потому что Саддам предлагал им то, что они хотели услышать: он станет противовесом Хомейни.
Для Саддама наша революция была не просто угрозой – это был вызов его власти. Большинство населения Ирака – шииты. Те же шииты, которые только что свергли шаха в соседней стране. Хомейни открыто призывал к экспорту революции, к освобождению угнетенных мусульман по всему миру. Для Саддама, который правил шиитским большинством железной рукой, это звучало как смертный приговор.
Он должен был действовать. И он действовал.
Саддам был хитер. Он понимал, что для большой игры ему нужны союзники. И он начал их искать по всем направлениям.
В 1979 году мир затаил дыхание, наблюдая за советским вторжением в Афганистан. Москва ввела танки в соседнюю страну, пытаясь спасти марионеточный режим. Для Запада это было подтверждение старых страхов – Советы рвутся к теплым морям, к нефти, к господству в регионе.
И тут Саддам сделал неожиданный ход. Он публично осудил советское вторжение. Представьте себе: лидер страны, которая десятилетиями была главным союзником Москвы на Ближнем Востоке, вдруг критикует Кремль! Для Вашингтона это был сигнал. Возможно, этот иракский диктатор не так прост. Возможно, с ним можно иметь дело.
Одновременно Саддам протянул руку Саудовской Аравии. Вечные соперники, баасистский Ирак и консервативное королевство, заключили союзнический договор. Цель – совместное противодействие советским попыткам получить контроль над Северным Йеменом. Для американцев, которые десятилетиями опекали саудитов, это было еще одним подтверждением: Саддам становится "своим" в регионе.
Я представляю себе, как в Вашингтоне читали эти новости. Аналитики ЦРУ строчили меморандумы. В Госдепе обсуждали возможности. А в Белом доме сидел человек, который лучше других понимал значение этих перемен.
Збигнев Бжезинский. Польский эмигрант, профессор Колумбийского университета, советник по национальной безопасности при президенте Картере. Я перечитал горы документов о нем, пытаясь понять логику этого человека.
Бжезинский был ястребом. Он ненавидел Советский Союз той особой, личной ненавистью, которая рождается только у тех, кто потерял родину из-за коммунистов. Для него холодная война была не абстрактным противостоянием систем, а борьбой за выживание его родной Польши, его Восточной Европы, всего свободного мира.
Когда в Иране произошла революция, Бжезинский воспринял это как катастрофу. Главный союзник Америки в заливе рухнул. Советский Союз получил возможность расширить свое влияние. Нужно было срочно искать противовес.
И он нашел его в лице Саддама Хусейна.
Я держу в руках старый номер журнала Time за 1980 год. На пожелтевших страницах – статья о Бжезинском, о его стратегии, о его взглядах. Там есть фраза, которая многое объясняет: Бжезинский стал расценивать кандидатуру Саддама Хусейна более благосклонно, видя в нем потенциальный противовес аятолле Хомейни и силу, сдерживающую советский экспансионизм в регионе.
Две цели в одной. Противовес Ирану. Сдерживание СССР. Саддам подходил идеально.
Я представляю себе эти закрытые совещания в Белом доме. Бжезинский, склонившийся над картами, рисующий стрелы влияния. Картер, колеблющийся между идеализмом и реальной политикой. Государственный департамент, который традиционно осторожничает. И над всем этим – тень Советского Союза, который только что вошел в Афганистан и теперь стоял у ворот Персидского залива.
В той же статье Time описывает, как Бжезинский позволял себе провокационные выходки. В поездке по афгано-пакистанской границе он позволил сфотографировать себя с автоматом Калашникова китайского производства. Хорошее развлечение, может быть, но определенно не государственная мудрость, – комментирует журнал. Но я вижу в этом не просто браваду. Я вижу сигнал: Америка готова бороться. Америка готова поддерживать тех, кто воюет с ее врагами.