Война Владимир – «Пыль на ветру Шатт-эль-Араба» (страница 2)

Я смотрел на своих товарищей. Многие были совсем мальчишками, моложе меня. С пушками на подбородках и глазами, полными той особой веры, которая бывает только у очень молодых или очень отчаявшихся. Их называли «басидж» – добровольцы. Самые младшие получали пластиковые ключи от рая, которые им вешали на шею перед атакой. Символические ключи, обещавшие, что смерть в бою – это не конец, а начало вечной жизни в садах Аллаха.

Я не знаю, верили ли они в это по-настоящему. Но в окопах веришь во что угодно, лишь бы заглушить страх.

Именно тогда началось то, что потом военные историки назовут тактикой «живых волн». Мы наступали через минные поля. У нас не было саперов, не было техники, чтобы разминировать проходы. Вместо этого мы шли сами. Тысячи людей, взявшись за руки или просто бегущие плечом к плечу. Мины взрывались под ногами, разрывая тела, но волна продолжала катиться дальше, потому что остановиться значило умереть под пулеметами.

Первый раз, когда я участвовал в такой атаке, мне было двадцать два. Мы лежали на исходной, сжимая автоматы так, что костяшки пальцев белели. Впереди – ровное, выжженное поле. Где-то под землей – смерть. Командир, седой уже мужик с перевязанной рукой, прошел вдоль цепи и каждому заглянул в глаза.

– Если Allah пожелает, мы встретимся в раю, братья, – сказал он тихо.

Потом раздался крик «Allahu Akbar!», и мы поднялись. Я бежал и не смотрел под ноги. Я смотрел только вперед, на иракские траншеи. Справа от меня взлетело на воздух тело. Кровь брызнула мне на лицо, горячая и липкая. Я споткнулся, упал, поднялся и побежал дальше. Крики раненых смешались с криками атакующих, и в этом аду нельзя было различить, где боль, а где ярость.

Мы взяли те траншеи. Я не помню как. Очнулся уже в окопе, сжимая в руках иракский автомат и глядя в лицо мертвого солдата напротив. Ему было лет восемнадцать. Он лежал, раскинув руки, и смотрел в небо стеклянными глазами. Мой враг. Мой брат по возрасту. Мой близнец по смерти.

Самое страшное началось позже, когда иракцы поняли, что живой волной их не задавить. Тогда они применили химию.

Это случилось под утро. Мы стояли на позициях на полуострове Фао. Ночь была тихой, душной, только комары звенели над ухом. Вдруг где-то далеко ухнуло несколько раз, как-то глухо, не похоже на обычные разрывы. А потом ветер донес до нас запах. Сладковатый, приторный, похожий на гнилые яблоки или чеснок, перемешанный с хлоркой.

– Газы! Газы! – заорал кто-то.

Я судорожно начал натягивать противогаз. Резина липла к потному лицу, фильтр с хрустом вкручивался на место. Но некоторые не успели. Рядом со мной упал Мехди, парень из соседнего села, с которым мы вместе ели хлеб вечером. Он не кричал. Он просто хрипел, задыхался, изо рта пошла пена, смешанная с кровью. Глаза его вылезли из орбит, он хватал воздух руками, но воздух убивал его.

Я сидел в окопе, глядя сквозь мутные стекла противогаза, как умирают мои друзья. Это длилось вечность. Когда туман рассеялся, многие остались лежать. Те, кто выжил, кашляли легкими наружу. У некоторых кожа покрылась страшными ожогами, волдырями величиной с кулак.

Мы не могли их похоронить сразу. Пришлось ждать, пока саперы проверят, не заражена ли земля. Трупы лежали под солнцем, чернели, раздувались. Запах стоял такой, что даже через фильтр противогаза выворачивало наизнанку.

Потом я узнал, что это был иприт. А еще позже, уже изучая архивы, я прочитал, что химическое оружие применяли обе стороны. Мы, иранцы, тоже. В учебниках это пишут сухо: «в ходе конфликта зафиксировано применение отравляющих веществ». А для меня это лица моих друзей. Это их предсмертные хрипы. Это моя собственная тошнота, которую не заглушить никакими исследованиями.

Война не щадила никого. Пока мы гибли в окопах под ипритом, наши семьи гибли в городах под бомбами. Так называемая «война городов» началась в 1985-м и продолжалась до самого конца.

Иракцы лупили по Тегерану «скадами» – ракетами Р-17, которые советские специалисты называли устаревшими, но для нас они были смертью с неба. Сирены выли каждый день. Мы знали: ракета летит восемь минут. За восемь минут нужно успеть добежать до подвала, попрощаться с жизнью и прочитать последнюю молитву.

В один из приездов в отпуск я застал Тегеран совсем другим. Город жил в подвалах. Дети играли при свечах. Женщины готовили еду на керосинках. На улицах стояли здания с выбитыми стеклами, с проломленными крышами. Соседский дом, куда я бегал мальчишкой за сахаром, превратился в воронку, засыпанную битым кирпичом.

Мать встретила меня у двери. Она постарела лет на десять.

– Сынок, – прошептала она и прижалась ко мне.

Я чувствовал, как дрожит ее худенькое тело. И впервые за всю войну я заплакал. Не от страха, не от боли, а от бессилия. Я не мог защитить ее. Я не мог сбить эти проклятые ракеты. Я мог только сидеть в подвале, обнимать ее и слушать, как где-то рядом взрывается очередной «скад», унося жизни таких же матерей и таких же детей.

Студенты спрашивают меня: сколько жертв было среди гражданских? В книгах пишут – более двадцати тысяч. Для статистики это цифра. Для меня – это голоса. Голоса женщин, оплакивающих детей. Голоса стариков, оставшихся без крова. Голос моей матери, которая до самой смерти вздрагивала от гула самолета.

В 1988 году, когда казалось, что конца не будет, иракцы пошли в контрнаступление. Операции «Тавакальна ала Аллах» – «Мы уповаем на Аллаха». Нас оттеснили, выбили с захваченных территорий, погнали обратно. Я видел, как отступают те, кто еще вчера шел в «живых волнах». Усталые, обожженные, озлобленные.

Мы сидели в окопах и ждали. Ждали чуда. Ждали приказа. Ждали смерти.

В августе пришло известие: Хомейни согласился на перемирие. Говорят, он сказал, что выпить чашу с ядом легче, чем согласиться на это. Я сидел в окопе, смотрел на пустую банку из-под тушенки и не чувствовал ничего. Ни радости, ни горя, ни облегчения. Только пустоту. Огромную, как пустыня вокруг, выжженную пустоту внутри.

Война кончилась. Но для нас, кто прошел через жидкие волны, через желтый туман иприта, через подвалы «войны городов», она не кончится никогда. Она осталась в наших легких, в наших шрамах, в наших кошмарах.

Сейчас, когда я пишу эти строки в своем кабинете, за окном шумят машины, студенты спешат на лекции, жизнь продолжается. Но иногда ночью я просыпаюсь от запаха. Сладковатого, приторного, от которого перехватывает горло. И понимаю: я все еще там. В том окопе. Под Фао. И Мехди все еще хрипит рядом, пытаясь вдохнуть воздух, которого больше нет.

Глава 3: Тень за спиной Саддама

Когда после войны я поступил в университет и начал изучать историю, мне пришлось пересмотреть многое из того, что я считал истиной в окопах. Самым трудным было принять правду о роли великих держав. В пылу боя ты видишь только врага перед собой. Ты не думаешь о том, кто кормит этого врага, кто дает ему карты с отметкой твоих позиций, кто закрывает глаза на его преступления.

В восьмидесятые мы знали: против нас весь мир. Но только став историком, я понял масштаб этого противостояния.

Студенты часто спрашивают меня: «Доктор Хашеми, а США действительно поддерживали Ирак?» Я смотрю на них и вспоминаю, как однажды, листая рассекреченные документы в библиотеке, наткнулся на фотографию. На ней Дональд Рамсфелд, будущий военный министр Америки, пожимал руку Саддаму Хусейну в Багдаде. Это был декабрь 1983 года. Через месяц после этого рукопожатия иракцы применили химическое оружие против наших позиций под Фао. Американцы знали об этом. Знали и молчали.

Я сидел тогда в библиотеке и смотрел на эту фотографию. Перед глазами встало лицо Мехди, его хрипы, его пена на губах. А этот улыбающийся американец в костюме жал руку человеку, который отдавал приказ травить нас газом.

Поддержка США не была тайной. Она была публичной политикой, просто мы, простые солдаты, не видели всей картины. В 1982 году, когда мы погнали иракцев прочь с нашей земли, когда победа была так близко, Вашингтон вдруг исключил Ирак из списка стран, поддерживающих терроризм. Саддам, который финансировал террористов, который первым начал войну, вдруг стал «хорошим парнем». Почему? Потому что мы, иранцы, посмели свергнуть шаха, посмели забрать свое посольство, посмели быть независимыми.

Дональд Рамсфелд и Саддам Хусейн в Багдаде, декабрь 1983 года. Рукопожатие, которое стоило тысяч жизней.

Американская помощь лилась рекой. Через подставные компании, через банки, через «гуманитарные» поставки. Мне попадались документы о том, что Центр по контролю заболеваний в Атланте отправлял в Ирак биологические материалы – возбудители сибирской язвы, ботулизма и прочей заразы. Это называлось «научным сотрудничеством». А потом эти «культуры» становились бомбами, которые падали на наши головы. Один американский чиновник позже признался: «Мы давали Саддаму разведданные о том, где скапливаются иранские войска, а он травил их химией до полусмерти».

Я помню, как мы удивлялись: откуда иракцы так точно знают наши перемещения? Мы думали, у них хорошая агентура. А это были спутниковые снимки, переданные Пентагоном. Американские самолеты-разведчики под кодовым названием «Eager Glacier» кружили над Персидским заливом, фотографировали наши позиции и отправляли снимки в Багдад.