Война Владимир – «Пыль на ветру Шатт-эль-Араба» (страница 1)

«Пыль на ветру Шатт-эль-Араба»

Глава

Пролог

Меня часто спрашивают студенты: «Доктор Хашеми, можно ли изучать войну по документам?»

Я смотрю на их молодые, чистые лица, ищущие в прошлом только даты и номера параграфов, и отвечаю: «Можно. Но понять её – нельзя».

Война – это не сводки Генерального штаба и не пункты мирных договоров. Война – это запах. Это вкус песка на зубах, смешанный с пороховой гарью. Это крик муэдзина, который тонет в гуле самолетов. Это глаза друга, который только что смотрел на тебя, а теперь смотрит в никуда.

Прежде чем надеть профессорскую мантию, я носил другую одежду. Пропитанную потом, кровью и грязью Хузестана. И прежде чем учить истории, я был её частью. Этой книги могло не быть. Как и меня самого.

Последнее мирное утро

Сентябрь в Ахвазе – это раскаленное железо, которое кузнец забыл убрать в тень. Воздух дрожит над асфальтом, и фигуры людей кажутся призраками, плывущими в этом мареве. 22 сентября 1980 года я проснулся не от зноя, а от странной тишины. Обычно с рассветом начиналась обычная жизнь восточного города: крики торговцев, гудки машин, блеяние овец, которых гнали на рынок. Сегодня было тихо. Слишком тихо.

Мне было девятнадцать. Я не думал о политике. Меня не волновали споры великих держав, которые наши генералы потом назовут «холодной войной». Я думал о девушке из дома напротив, которая развешивала белье, и о том, успею ли я доесть лепешку с сыром, прежде чем отец отправит меня чинить во дворе старый «Пейкан».

Амир, мой лучший друг, забежал за мной, как всегда, без стука.

– Слышал новости? – выпалил он, запыхавшись.

– Что, футбол вчера проиграли? – усмехнулся я, откусывая хлеб.

– Какие футбол, Али! Говорят, Саддам опять требует реку. Шатт-эль-Араб… – он махнул рукой куда-то на юго-запад, туда, где великая река несла свои мутные воды в залив.

Шатт-эль-Араб. Слияние Тигра и Евфрата. Для нас это была просто река, где мы купались мальчишками, ловя ладонями скользкую рыбу. Для политиков в Багдаде и Тегеране – это была линия на карте, «территориальный спор». Для моего отца, который работал на нефтепромыслах, – это был кусок хлеба. Мы не знали, что для истории это станет границей, политой кровью.

Днем отец пришел с работы раньше обычного. Он был мрачнее тучи.

– Базары кипят, – сказал он, наливая себе чай трясущимися руками. – Говорят, иракцы стягивают войска к границе. Хотят забрать Хузестан. Называют его «Арабистан».

– Пусть попробуют, – браво заявил я, расправляя плечи. – Мы им покажем.

Отец посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В нем не было страха. В нем была усталость человека, который уже видел, как легко ломаются «покажем».

– Садись есть, – только и сказал он.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Лежал на крыше, считал звезды и слушал, как где-то далеко, за горизонтом, рычит мотор военного грузовика. Или мне это только казалось.

Я не знал, что через несколько часов небо над Дизфулем и Ахвазом разорвут реактивные самолеты. Я не знал, что река, которую я любил, станет красной. И я точно не знал, что та ночь была последней мирной ночью в моей жизни, последней ночью моего детства.

На рассвете 23 сентября тишина кончилась. Грохот был такой, словно сам земной шар треснул пополам. Дом затрясло. Со стола упал и разбился кувшин с водой, который мать ставила на ночь, чтобы она оставалась прохладной.

Война, о которой я читал в учебниках и газетах, пришла ко мне домой. Она не спросила, хочу ли я в ней участвовать. Она просто постучалась бомбами по крыше.

Глава 1: Революция и тени на границе

Чтобы понять войну, нужно понять, что ей предшествовало. Год 1979-й разделил нашу жизнь на «до» и «после». Я часто думаю об этом времени, сидя в своем кабинете, заваленном книгами. Революция пришла в Иран, как весенний сель – стремительно и неудержимо. Аятолла Хомейни вернулся из изгнания, и миллионы людей вышли на улицы. Я был тогда совсем мальчишкой, но помню это чувство всеобщего ликования, веры в то, что теперь всё будет справедливо.

Отец, обычно сдержанный на эмоции, в те дни плакал от радости.

– Шах ушел, – повторял он. – Больше чужеземцы не будут командовать нами.

Он имел в виду американцев, чье влияние при шахе чувствовалось во всем – от военной формы до бутылок пепси-колы в магазинах.

Но пока мы ликовали, в Багдаде человек с усами, похожими на крылья ворона, смотрел на наши праздники с тревогой. Саддам Хусейн. Я впервые услышал это имя именно тогда – по радио, которое отец всегда держал включенным на кухне. Диктор говорил резким голосом о «шиитской угрозе», об «экспорте исламской революции».

– Чего он боится? – спросил я отца.

– Того же, чего боятся все тираны, – ответил отец, помешивая чай. – Что народ поймет: их можно прогнать. Ведь у него самого в Ираке шиитов больше, чем суннитов. А сидят они тихо, потому что боятся.

Я тогда не совсем понимал, кто такие шииты и сунниты. Для меня сосед Хасан, ходивший в другую мечеть, оставался просто соседом Хасаном, который лучше всех чинил водопроводные трубы. Но Саддам, видимо, понимал эти различия слишком хорошо.

Пока мы строили новую республику, мир вокруг нас менялся. США, которые еще вчера поддерживали шаха, теперь смотрели на нас волками. Посольство, которое наши студенты заняли, назвав «логовищем шпионов», стало символом разрыва. Я помню очереди за керосином, помню, как пустели полки в магазинах. Страну душили санкциями.

А Саддаму тем временем протягивали руку помощи все, кому мы стали неугодны. Американцы давали ему спутниковые снимки наших позиций. Русские, которых мы раньше считали друзьями, тоже поддерживали Ирак. Я не судья большой политике, но тогда, мальчишкой, я чувствовал горький привкус предательства. Весь мир, получается, был против нас.

В мечетях имамы говорили, что мы должны быть готовы защищать революцию.

– Нас хотят задушить еще в колыбели, – гремел голос проповедника. – Но мы выстоим!

Мы верили. Мы были полны той особенной, юношеской веры, которая потом, в окопах, помогала нам вставать по утрам.

Осенью 1980 года слухи о войне стали реальностью. Граница на юге, там, где Хузестан с его нефтью, гудела, как потревоженный улей. Иракские самолеты всё чаще нарушали воздушное пространство. Базары шептались: «Саддам хочет забрать наш Арабистан». Он называл наши земли по-своему, по-арабски, будто стирая нас с карты.

Я записался добровольцем через две недели после начала бомбежек. В военкомате было столпотворение. Старики с седыми бородами, юнцы вроде меня, даже несколько женщин в черных чадрах – все хотели защищать город. Очередь двигалась медленно. Когда подошла моя очередь, пожилой офицер с усталыми глазами спросил:

– Сколько тебе лет, сынок?

– Девятнадцать.

– Стрелять умеешь?

– Из охотничьего ружья, – честно ответил я.

Он усмехнулся, но как-то невесело.

– Научишься. Иди, следующий.

Домой я шел с повесткой в кармане. Чувство было странное – смесь гордости и ледяного ужаса где-то в животе. Мать, когда узнала, заплакала, уткнувшись в мое плечо, и платок ее пах так знакомо – лавандой и домашним хлебом.

– Ты же еще ребенок, – шептала она.

– Мама, я солдат революции, – ответил я ей фразу, которую слышал по телевизору, и сам в нее не совсем верил.

Перед уходом я поднялся на крышу. В последний раз посмотрел на город, на мутную гладь реки Карун, на минареты, купающиеся в закатном солнце. Где-то там, за горизонтом, Шатт-эль-Араб нес свои воды к заливу. Река, которую мы не поделили. Река, которая станет нашей общей могилой для многих.

Утром я уходил. Амир ждал меня у калитки с таким же вещмешком. Мы не смотрели друг на друга. Молча зашагали к автобусу, который увозил нас на юг.

Первый этап войны, как потом напишут в учебниках, был неудачным для Ирака. Они вторглись, рассчитывая на быструю победу, на то, что арабское население Хузестана встретит их цветами. Но цветов не было. Были пули и самодельные коктейли Молотова, которые бросали с крыш старухи. К июню 1982 года иракцев вышвырнули с нашей земли. Но это была лишь пауза. Передышка перед долгим, изматывающим кошмаром.

Я был тогда в окопах под Хорремшехром. Город пал, но его защитники, мальчишки, такие же, как я, держались до последнего. Хорремшехр стал символом. Позже один поэт напишет: «Город, который любил Аллаха». Мы отбили его ценой таких потерь, что до сих пор, когда я закрываю глаза, я вижу эту улицу, этот подбитый танк, этого мертвого солдата, который так и не допил свою воду…

Но это уже другая история. История войны, которая продлится еще шесть долгих лет. Шесть лет позиционной бойни, когда люди гнили в окопах, когда небо разрывали «ВВС» обеих сторон, а политики в далеких столицах спорили о сферах влияния. Я не знал тогда, что до конца еще так далеко. Я знал только одно: нужно выжить сегодня, чтобы защитить тех, кто остался дома.

Глава 2: Живые волны и желтый туман

После освобождения Хорремшехра в 1982-м у нас появилась надежда, что война вот-вот закончится. Мы вышвырнули захватчиков, казалось бы, справедливость восторжествовала. Но политикам мало справедливости, им нужна победа. Наша армия получила приказ идти дальше, на территорию Ирака.

– Мы не можем остановиться, – говорили комиссары. – Мы должны наказать тирана на его земле.