Война Владимир – Хозяйка ирландских морей (страница 2)
— Запомни этих ублюдков. Однажды ты встретишь их в море. И тогда ты должна быть быстрее.
Обратно они возвращались молча. Вёсла ложились в воду плавно, почти беззвучно. Солнце, пробившееся сквозь тучи, окрасило горизонт в бледно-розовый цвет. Грания сидела на корме и смотрела на отца — широкие плечи, мокрая от пота рубаха, спокойный, ничего не выражающий взгляд. Он был её героем. Её богом. Её единственной защитой в мире, где женщина не стоила и половины хорошего меча.
Она ещё не знала, что жить ему оставалось четыре года.
Вечером, когда они вернулись в замок, Маргарет встретила их на пороге. Лицо её было бледным, а в глазах плескалась тревога, смешанная с привычным неодобрением.
— Опять? — холодно спросила она, глядя на дочь. — Ты снова таскал её в море, Оуэн?
— Она моя дочь, — отрезал вождь, проходя мимо жены. — И будет делать то, что я скажу.
— Она — девчонка! — Маргарет повысила голос. — Ей нужно учиться вести хозяйство, а не болтаться по волнам, как безродному юнге!
— Хозяйство? — Оуэн резко обернулся. — Кому какое дело до хозяйства, если завтра Макмагоны вырежут весь наш клан? Пусть лучше умеет держать нож, чем вышивать рубахи.
Маргарет поджала губы, но ничего не ответила. Она знала, что спорить с мужем бесполезно. Чёрный Дуб всегда делал то, что считал нужным, и не оглядывался на чужое мнение.
Грания прошмыгнула мимо родителей и поднялась на верхний этаж башни, где в общем зале уже накрывали ужин. За длинным деревянным столом сидели воины клана — человек тридцать, все в грубой шерстяной одежде, пропахшей дымом и рыбой. При виде дочери вождя они почтительно склонили головы, но в глазах некоторых она заметила насмешку. Девчонка, которая хочет быть моряком. Сколько таких уже было?
Она села на своё место — рядом с братом Индульфом. Тот был старше на два года и уже сейчас смотрел на сестру с плохо скрываемой завистью. Отец никогда не брал его в море так часто, как Гранию.
— Ну что, сестрица, — процедил он сквозь зубы, — наловила рыбы?
— Увидела кое-что покрупнее, — спокойно ответила она. — Галера Макмагонов прошла в двух полётах стрелы. Два десятка воинов, все при оружии.
Индульф поперхнулся элем. По столу пробежал шёпот.
— И что ты сделала? — спросил он.
— Ничего. Мы были вдвоём на лодке. Но теперь я знаю, куда они ходят, и в следующий раз мы встретим их с подобающим приёмом.
Кто-то из воинов одобрительно хмыкнул. Другой нахмурился, явно недовольный тем, что девчонка говорит о войне так, будто имеет на это право. Но никто не сказал ни слова поперёк. Потому что за Гранией стоял Оуэн. А спорить с Чёрным Дубом значило нарываться на крупные неприятности.
Ночью, лёжа на жёсткой лежанке, завёрнутая в овечью шкуру, Грания долго не могла уснуть. Она вспоминала парус Макмагонов — красно-белый, похожий на кровавую полосу на сером небе. Вспоминала слова отца. «Ты рождена для моря». Это звучало гордо, но она уже понимала: быть женщиной в море — значит доказывать свою ценность каждый день. Каждую минуту. Без права на ошибку.
Но Грания не боялась. Страх был роскошью, которую она не могла себе позволить.
За окном шумел ветер, а где-то далеко, в темноте, волны разбивались о Чёрные скалы.
Она уснула только под утро, сжимая в руке маленький нож, подаренный отцом. С ним она чувствовала себя в безопасности.
Она ещё не знала, что скоро этот нож окрасится кровью.
Глава 2. Змея в кубке
Четыре года пролетели как стая перепуганных чаек — быстро, шумно и без следа.
Грании исполнилось шестнадцать, и она превратилась в высокую, сильную девушку с гривой непокорных волос, которые мать тщетно пыталась заплетать в приличную косу. Кожа её загрубела от ветра и соли, а ладони покрылись мозолями — такими же, как у любого мужчины из команды отца. Она управлялась с веслом не хуже опытного гребца, могла разделать рыбу одним движением ножа и знала наизусть все рифы и течения вдоль побережья Мэйо.
Но четырнадцатый год правления Генриха Тюдора на английском троне принёс в Ирландию не только привычные дожди, но и беду, которую никто не ждал.
Оуэн Дубдара вернулся из Испании больным. Его большая галера «Морской Вепрь» пришвартовалась в бухте Карригаули тихо, без обычных победных криков. Матросы, мрачные и осунувшиеся, вынесли вождя на берег на самодельных носилках, сбитых из двух вёсел и куска парусины.
Грания первой бросилась к отцу.
— Что случилось? — крикнула она, хватая его за руку. Ладонь была горячей, как камень, пролежавший день на солнце.
— Лихорадка, — прохрипел Оуэн, не открывая глаз. — Подхватил в каком-то проклятом порту… Воды…
Она сама поила его, сидя у постели дни и ночи напролёт. Маргарет, бледная и молчаливая, готовила травяные отвары — ромашку, кору ивы, зверобой. Старая знахарка Мойра, пришедшая из соседнего септа, шептала заклинания над телом вождя и жгла пучки сушёной полыни, отгоняя злых духов. Но ничего не помогало.
На пятый день Оуэну стало лучше. Он открыл глаза, попросил эля и даже попытался сесть. В замке вздохнули с облегчением. Грания, измученная бессонницей, позволила себе проспать целую ночь.
А наутро отец умер.
Она нашла его на рассвете — неподвижного, с почерневшими губами и застывшим взглядом, устремлённым в каменный потолок. Крик, вырвавшийся из её груди, разбудил весь замок. Прибежали слуги, воины, мать. Последним явился брат Домналл, которого уже тогда за глаза называли Волынщиком — за любовь к музыке и нелюбовь к дракам.
— Он был уже немолод, — тихо сказал Домналл, стоя над телом. — Лихорадка забрала многих…
— Это не лихорадка, — перебила Грания. Голос её прозвучал глухо и странно спокойно.
Все повернулись к ней.
— Что ты несёшь? — нахмурилась Маргарет.
Вместо ответа Грания указала на губы отца. Их цвет был неестественным — иссиня-чёрным, словно он пил чернила, а не воду. Потом она взяла со стола пустой кубок, из которого Оуэн пил накануне вечером, и поднесла к носу. Пахло элем, но под этим запахом скрывался другой — сладковатый и тошнотворный.
— Болиголов, — сказала она, и слово упало в тишину, как камень в колодец.
Маргарет ахнула. Домналл побледнел. Воины, стоявшие у дверей, начали переглядываться.
— Кто? — выдохнула мать. — Кто посмел?
Грания медленно обвела взглядом присутствующих. Каждое лицо, каждый взгляд, каждую дрогнувшую руку. Она искала предателя. И она его найдет.
Похороны Чёрного Дуба прошли по древнему обычаю. Тело, завёрнутое в лучший шерстяной плащ, сожгли на погребальном костре, сложенном на вершине утёса. Пламя взметнулось к небу, и вместе с дымом душа Оуэна Дубдары ушла в край вечной охоты и бесконечного моря.
А потом пришло время выбирать нового вождя.
Собрание клана — тинах — проходило в главном зале замка. Воины, старейшины, дальние родичи — все, кто имел право голоса, собрались вокруг дубового стола. По закону вождём должен был стать Домналл, старший сын. Танистом — его заместителем — назначили дальнего кузена, Бриана Косого.
Грания стояла у стены, скрестив руки. Она знала, что женщина не может претендовать на власть. Таков был закон предков, и даже если бы она бросила вызов брату на ножах, тинах никогда не утвердил бы её вождём. Но у неё была другая цель.
Когда собрание закончилось и все потянулись к бочкам с элем — поминать усопшего и славить нового вождя, — Грания незаметно выскользнула из зала.
У неё было дело.
Ночь опустилась на побережье, и луна, похожая на обгрызенный ноготь, висела низко над морем. Грания пробиралась по замковому двору, прижимаясь к стенам. Её босые ноги бесшумно ступали по холодным камням. В правой руке она сжимала тот самый нож, подаренный отцом много лет назад.
Она уже знала, кто убийца. Знала почти наверняка.
Накануне смерти Оуэна она видела, как один из слуг — толстый, вечно потеющий Конн, бывший поварёнок, — выходил из кухни с кубком для вождя. Он нервничал, оглядывался, а заметив её, вздрогнул и едва не выронил поднос. Тогда Грания не придала этому значения. Но теперь, сопоставив все детали, она поняла.
Конн не ночевал в замке. Узнав, что дочь вождя подозревает отравление, он бежал. Но далеко уйти не успел — Грания нашла его в рыбацкой хижине у восточной бухты, где он прятался, дожидаясь попутной лодки.
Она вошла без стука. Конн сидел у очага, в котором едва тлел торф. При виде девушки он вскочил, опрокинув табурет.
— Госпожа… — залепетал он. — Я… я не…
— Заткнись, — холодно сказала Грания. — Ты добавил яд в эль моего отца. Я знаю. Вопрос только один: кто тебе заплатил?
Конн затрясся. Его маленькие глазки заметались по тёмным углам хижины. Бежать было некуда — позади него только стена, а перед ним стояла девушка с ножом, и выражение её лица не оставляло надежды на пощаду.
— Они… они угрожали мне! — взвизгнул он. — Сказали, что убьют мою семью! Мою жену, моих детей! Я не хотел, клянусь всеми святыми!
— Кто? — повторила Грания, делая шаг вперёд.
— Макмагоны! — выкрикнул Конн. — Их люди нашли меня, когда я ездил в Голуэй за специями! Сказали, что если я не помогу им, они вырежут весь мой род! И дали вот это…
Он вытащил из-за пазухи кожаный мешочек и дрожащими руками бросил к ногам Грании. Мешочек звякнул — внутри были серебряные монеты с грубо вычеканенным профилем английского короля.
Грания подняла мешочек, взвесила в руке. Потом посмотрела на Конна, и тот, встретив её взгляд, осел на пол, закрыв лицо руками.