Володя Злобин – Рассказы 23. Странные люди, странные места (страница 17)

– Знаете что?! – в ярости вскочил я. – Я пришел в школу, чтобы что-то здесь изменить! Чтобы дети не переписыванием параграфов занимались! Чтобы мне, учителю, доверяли! И вас это коробит! А знаете, что меня всегда коробило?! Вот это вот ваше: давайте не выметать сор из избы! Избили – под половичок! Домогались – под половичок! Спину, вы говорите, кому-то сломали – да вас не спина эта волнует, а то, что из-за нее проверка была!

Я в гневе выбежал из кабинета. В спину, совсем не зло, а как-то даже обеспокоенно, донеслось:

– Вы еще слишком молоды! Послушайте, я была такой же! Вы не знаете, что накликаете!

На улице прошел дождь. В лужах волновалась вода. Я в гневе брел куда-то, не замечая, как над головой смыкаются ветви. Асфальт сменился промокшей землей, и дорожка вывела к обрыву над речкой.

Простор оглушил, и я долго стоял, погруженный в небо. Сердце немного унялось. В голове зрел план победы над Глотом. Его нужно было остановить. Силой, если потребуется. В конце концов, что он мог сделать? Улыбнуться? Или зашипеть? Я взрослый человек и…

С небом было что-то не так.

Вместо того чтобы побагроветь, оно оставалось насыщенно синим. До самого горизонта, где давно уже должна была пролечь алая полоса, мир заливал нестерпимый ультрамарин. Я перевел взгляд на землю. Раскисшие листья замерли в синих лужах. Пытаясь успокоиться, я выдохнул, и в пару моем была лазурь.

Я медленно поднял взор и посмотрел на реку. Вода в ней стала истошно синяя, пронзительная, невозможная. Такого цвета просто не могло быть – ясного, беспримесного, настолько слепящего, что он похищал все движения, и казалось, что вода не текла даже, а стояла. А она и правда стояла – всей васильковой зыбью, каждой мрачной волной.

Стояла и смотрела мне прямо в глаза.

К концу первой четверти я сдал поурочное планирование. Завуч похвалила и пообещала надбавку как молодому специалисту. Меня направили на курсы повышения квалификации, и я сидел за длинным столом с учителями всего района. Они пили, веселились и лакомились конфетами. В тематической викторине я выиграл глобус для своего кабинета.

Еще я научился на многое закрывать глаза.

Я проходил мимо закутка под запасной лестницей, хотя слышал оттуда глотовское «ии-и-ии». Я отмахивался на просьбы мальчиков проводить их до класса. А когда Глот бегал в продленке, ловя испуганных первоклашек, я и вовсе прикрывал дверь, чтобы не мешать ему.

В конце концов, Глот и правда не делал чего-то ужасного. Были в школе ученики намного хуже него.

Еще я понял вот что.

Люди часто говорят о животном страхе как о чем-то предельном, но самый невыносимый страх как раз людской, страх полной осознанности и бессильности, когда ты ничего не можешь сделать перед вдруг открывшимися обстоятельствами, когда тебе не верят, когда ты сам не веришь себе, когда ты беззащитен пред истиной.

Такой страх побороть невозможно. Остается только смириться. Закрыть, как говорила завуч, глаза. Я послушал ее совета и стал заниматься своими прямыми обязанностями. И мне они нравились.

Почему я так испугался неразвитого мальчика и его странной худой mamаn? Почему не стал выяснять, при чем тут французский, тот таксофон, мел и норы под нашими домами, где живут эти гибкие существа?

Дело в воде. В том синем закате. Он ничего не сделал со мной. Вскоре мир заалел. Воды потекли своей чередой. Это было лишь краткое нарушение, сбой в цветовом спектре. Но он заставил меня усомниться. Будто мир о чем-то предупреждал. Намекал о том, что грядет.

Показывал.

Ведь мне все чаще казалось, что в той сарайке, в заваленном хламом углу, на вешалке, за старомодными женскими платьями, висел нетронутый мужской мундир насыщенного синего цвета.

Дети наших детей

Дарина Стрельченко

– Добрый день. Подскажите, пожалуйста, сто девятнадцатый из Москвы прибыл?

– Уже три часа назад прибыл.

– Подскажите, пожалуйста… Там… все пассажиры сошли?

– Ни о каких ЧП не сообщали.

– Спасибо… Спасибо тогда, до свидания…

По стеклу, собирая пыль, стекали капли. Я удивлялся, как они не превращаются в лед. Впрочем, может быть, превращаются – в свете тусклого вагонного ночника было не разглядеть.

– Крапивинск! Крапивинск через три минуты!

Я вскочил так резко, что с полки съехал взбуровленный матрас.

– Собирайтесь, мужчина! Три минуты!

Доразмышлялся. Обещал ведь написать Кате, как будем подъезжать… Я потянулся к телефону, но проводница, сама едва не прошляпившая станцию, зашипела:

– Некогда! Одевайтесь! Останавливаемся уже!

Поезд замедлялся судорожно, рывками. За окном мело, в белом мареве вспышками чиркали бледные фонари.

– Багаж под полку клали?

Не дожидаясь ответа, проводница резво нагнулась и вместе со спортивной сумкой выгребла в проход мои ботинки и бурый от грязи половик. Я кое-как обулся, подхватил куртку, сумарь и побежал к выходу.

Сквозь запотевшее стекло тамбура было не разглядеть ни домов, ни станции – только расплывчатые колючие блики. Грохнули вагоны, заскрежетали колеса; поезд в последний раз дернулся и встал. Распахнулась тяжелая, тугая дверь, внутрь ворвался ледяной пар и облако снежной пыли. На соседних рельсах, перекрывая вид на город, пыхтел товарняк.

Я соскочил на низкую платформу. В поезд никто не садился, проводница тут же втянула лесенку обратно и засветила красный фонарь, подавая сигнал машинисту.

– Отойдите, отойдите! Трогаемся!

Из-под колес брызнул черный снег, я заслонил лицо и не шевелился, пока поезд не проехал – громады составов всегда навевали на меня суеверный страх.

Подул на быстро окоченевшие пальцы. Вспомнил Катины руки в тот последний вечер – маленькие, красные, мокрые, – выдохнул и пошел к переходу. Еще минут сорок, и буду дома. Сядем, все спокойно обговорим. Я все обдумал. Я смогу ее убедить.

Товарняк, стоявший напротив, тронулся. Это хорошо: я-то уже собирался лезть под ним. Чувствуя, как нарастает головная боль, едва дождался, пока поезд проедет, и побежал на огни.

Только перейдя через рельсы и оказавшись на привокзальной площади, я вдруг понял: никакого вокзала нет. И города за его спиной – тоже.

– Мам, не могу до Антона дозвониться. Он обещал написать, как будет подъезжать. Так и не написал. Телефон недоступен…

– Подожди немного. Может, разрядился.

– В поезде есть розетки.

– Может, не работают. Сама знаешь, постоянно так бывает. Подожди немного, Катюш.

– По расписанию поезд три часа назад прибыл. Антон уже должен был прийти…

Я оглянулся. Платформа едва виднелась в серебристой штриховке по черной пустоте ночи.

– Эй. Э-эй!

Голос потонул в снегу. Я снова повернулся, веря, что вот сейчас вокзал возникнет за спиной со всеми своими огнями, с обжитым старинным Крапивинском позади площади…

Со всех сторон щерилась пустота.

Снег свистел, забиваясь в ботинки и за шиворот. Я приставил руку козырьком и вгляделся вдаль. Где-то там, где земля сливалась с неотличимым по черноте небом, мелькнул и погас красный хвостовой огонь.

– Ау-у-у-у!

Ветер подхватил крик. Футболка мгновенно прилипла к коже; спину прошиб едкий пот.

– Ау-у-у!

Я попытался вдохнуть глубже, но подавился плотным, царапающим морозом. Покрепче завязал шарф, лихорадочно примериваясь, где укрыться, чтобы дождаться поезда.

Совсем рядом, в пяти шагах от рельсов, низко нависали еловые ветви. Я юркнул под них, вытащил телефон, но сигнала не было. Заряд осыпа́лся, как песок. Я сунул мобильник за пазуху, надеясь, что в тепле аккумулятор продержится дольше; стараясь не поддаваться панике, еще туже затянул шарф.

…И не заметил, как опустилась глухая, плотная тишина. Смолк шорох снега. Улеглась метель. Унялись скрипы из леса, деревянные шпалы перестали потрескивать на морозе. Снег словно потух; вместе с тишиной лес накрыла непроглядная мгла, в которой крупные серебряные звезды почти не давали света.

Я зажмурился на секунду, отчаянно желая увидеть хоть какой-то огонь. Под веками полыхнуло. Загрохотала кровь… С той стороны рельсов сквозь переплет блестящих длинных игл на меня глянули два желтых глаза.

Я коротко выдохнул и отступил назад. Желтые пятна остались на месте. Я попятился. Из-под елок заворчало, зажглось еще несколько огоньков.

Волки. Волки, выстукивало в висках.

Я знал, что к волкам нельзя оборачиваться спиной, но развернулся и со всех ног дернул по сугробам, все глубже в лес.

Гибкие проволочные ветки цепляли воротник и подол, хлестали по лицу. Глаза застилало. Я пытался прислушиваться, но в ушах, перекрывая все звуки, свистела кровь. В какой-то миг показалось, что затылок обдало горячим смрадом.

– Ч-е-о-орт!

Крик вырвался помимо воли. Я споткнулся и рухнул животом в сугроб. На снегу, прямо передо мной, покачиваясь, разрасталась тень.