Володя Злобин – Рассказы 23. Странные люди, странные места (страница 19)
– Ну хочешь, я к тебе приеду?
– Мама…
– Как я должна тут спокойно сидеть, когда ты там слезами обливаешься? Катенька, солнышко мое, если бы это муж был – другое дело. А так – считай, чужой парень. Парни просто так не пропадают. Хотя мог бы, конечно, записку какую-то оставить, не нервировать…
– Мам. Мам! Как ты не понимаешь? Я беременна. А Антон пропал!
Закружилась голова, что-то вспыхнуло и хлопнуло перед глазами. Надвинулась густая, холодная тьма. Из нее выплыло морщинистое лицо с бледными губами, впалыми щеками, светло-зелеными глазами слегка навыкате.
– Жена, говоришь, ждет? – подперев кулаком щеку, спросила старуха.
– Д-да…
Катя смотрела дерзко и виновато. А может, мне так казалось. Я отвернулся, вперился в ночной город за окном. Глухо спросил:
– И что мы с тобой будем делать?
– Оставлять. Рожать. Растить.
– И где будем жить?
– Пока – тут. – Катя обвела рукой тесную кухню. Подошла к подоконнику, пристроилась со мной рядом. – Потом – посмотрим.
– На что посмотрим, Кать? Тетка нас в любой момент отсюда выгонит. Что тогда будем делать, да еще с ребенком на руках?
– Можем взять ипотеку. Сейчас полно программ для молодых семей. Под какую-нибудь подойдем.
– Допустим. Но это значит, я буду вкалывать день и ночь, чтобы хватило и на ипотеку, и на нас с тобой, и на ребенка. Ты нормально отнесешься к тому, что я буду приходить домой только спать?
– Да.
– Это ты сейчас говоришь. А когда дело дойдет, то… – Я наконец повернулся к Кате, избегая, впрочем, ее взгляда. – Давай повременим. Тебе всего-то двадцать три. Какие годы…
– Да, конечно. Мужик и в сорок мужик. И в пятьдесят. И в шестьдесят. А я? Мы же с тобой вроде обсуждали, что первого лучше родить до тридцати.
– Так до тридцати же! Тебе до тридцати еще пилить и пилить.
– Ну и что? Раз представился случай…
– Случай! Кать, ребенок – это не случай, это ответственность!
Она резко оттолкнулась от подоконника, упала в кресло. Спрятала лицо в ладонях.
– Кать… Я ведь не капризничаю, не злюсь, не пытаюсь тебя вывести. Я просто прошу трезво взглянуть на вещи. Как мы будем жить?
– Как все живут, когда детей заводят. Так и мы будем жить. Вон Наташке только-только двадцать исполнилось, а у нее уже двое, и…
– Я не хочу как все, Катя, – перебил я, усаживаясь на ручку кресла. – Я хочу, чтобы у нас было нормальное жилье, а не как у твоей Наташки – комната в семейной общаге. Хочу, чтобы мы поженились к тому времени. Хочу, чтобы до того, как заведем детей, мы с тобой пожили вдвоем, в своем доме…
Она запрокинула голову, закрыла глаза. По щеке покатилась капля.
– Я понимаю, – шепнула Катя, слизнув каплю. – Просто… Раз так вышло… Антон, я не хочу делать аборт. Я уверена, что мы сможем. Это сейчас все кажется таким путаным, таким сложным… А потом… через несколько лет…
Я тоже закрыл глаза, подумав, что больше всего хочу сейчас оказаться в этом «через несколько лет», где все уже решится – и мне почти безразлично, как именно.
– Ладно. Месяц на раздумья у нас еще есть, так? Я буду в Москве недели три. Мы оба остынем. Подумаем. А когда я вернусь, еще раз обсудим. Договорились?
Катя молчала.
– Катенок?..
Она медленно кивнула и слабо улыбнулась сквозь слезы.
– Обсудим.
Голову кто-то словно на чугунок подменил: мне тоже пришлось подпереть подбородок, чтобы не упасть лицом в тканую, в желтых разводах скатерть. Старуха подвинула глубокую белую чашку, постучала ложкой о край миски:
– Поешь, выспишься – полегчает. А жену-то, конечно, жаль…
Я хотел сказать, что на самом деле Катя и не жена еще, но ком встал в горле. Изба вокруг заколыхалась, я вскинул руки, чтобы поймать равновесие.
– Пей, пей, голу́ба-душа, – попросила старуха, ловя меня за предплечье и поглаживая сухой, холодной ладонью. – Легче станет…
За стеной заскреблось; грудь сдавило такой тоской, словно вогнали ледяную иглу.
– Стрекожор балует, – улыбнулась бабка, не выпуская моей руки. – Ты не обращай внимания.
Затихло. Снова заскреблось. Завыло тоненько-тоненько, жалобно, тихо…
– Стрекожор, – повторила старуха, кивая.
Но я-то знал, это плачет Катя.
– Может, в ЛизаАлерт обратиться? Они вроде бы сразу берут в работу, не ждут три дня.
– Я… да, может быть… Наташ…
– Надо его друзей подключать. Пойти по местам, где он бывает. Слушай, а у тебя есть контакты его с работы? Если Антон в командировку ездил, начальство должно быть в курсе.
– Да… есть… Почта его начальника.
– Так пиши сейчас же!
– Наташ… Я боюсь.
– Чего ты боишься?
– Вдруг мама права. Вдруг Антон не пропал. Вдруг он… нарочно? Нарочно ушел. Потому что я забеременела?
Из сна я вышел, как из темной воды: рывком, резко втянув воздух. Поезд, наоборот, шел мягко, почти не трясся. Сквозь закрытые веки сочилась белая муть. Я распахнул глаза. Сверху чернели балки; за окном роем метался снег. Никакого поезда.
– Проснулся, голуба-душа? Как спалось?
– Бабушка, – спуская ноги с низкой лавки, застеленной простынями поверх шкур, сказал я. – Как мне отсюда выбраться? Спасибо, что приютили. Но покажите дорогу, пожалуйста.
Старуха отошла от печки, медленной тяжелой поступью пересекла избу. Уселась рядом. Пахло от нее старостью: мочеными яблоками, сердечными каплями.
– Антоша… Хорошее у тебя имя. Был бы у меня сынок – тоже бы Антошей назвала. Знаешь, что значит? Рвущийся в бой.
Я открыл рот повторить вопрос, но бабка вздернула широкий, весь в ранках палец:
– Нет отсюда хода, пока поезда не дождешься. Все правильно тебе Игнат сказал. Можешь к рельсам идти, ждать, но только замерзнешь там или гномы зарубят.
– Да какие еще гномы?
– Ты сам вчера видел, – улыбнулась старуха; зубов у нее осталось немного, но улыбка не пугала, не вызывала отвращения. – Желтоглазики. Летом они ягоды едят, ягод много – они и добрые. А зимой все ягоды под снегом, они и человечиной не брезгуют.
Я помотал головой. Что за бред!
– А если не ждать? Если просто вдоль рельсов пойду? Наверняка же к станции выйду?
– Нет тут станций. Окочуришься.
– Как нет станций? Я же где-то на поезд сел!
– Ты с той стороны приехал. – Старуха сморщилась, взяла двумя руками мою ладонь. – Там и сел. А тут станций нету… Никто тебя не держит, Антоша. Но окочуришься там… Сколько подкидышей уходило – всех потом ледышками находили.
Она щелкнула пальцем по деревянной раме – та отозвалась звонким ледяным треском.