Володя Злобин – Рассказы 23. Странные люди, странные места (страница 16)
Никитки в чулане не было.
И спрятаться в этой клетушке ему тоже было негде.
Кто-то небрежно забросал пол картоном. Слева на плечиках висело несколько комплектов школьной формы. Я сразу узнал грязноватые Никиткины рубашки и залощенные брюки. На полу стояли его же ботинки. В грубом деревянном ящике лежали ранец и растрепанные тетради с учебниками. Из них, как из кучи забытых игрушек, торчала детская палочка с красной мордой коня. Рядом валялась та столовская ложка с нестандартной ручкой. По правую руку висела взрослая одежда: старомодные темные платья с длинными рукавами и оборками. За ними, в самом углу, виднелось что-то смутно знакомое. Я было полез туда, но запнулся о переполненный таз. Грязная вода окатила штанину. Как обреченный кораблик, в тазу закачалась притопленная губка.
Я с непониманием смотрел на таз. Вода все еще выплескивалась из эмалированных берегов. С каждым разом волна стихала, но этот невозможный звук – звук воды, пролитой на картон, – шевелил волосы на затылке. В подвальной тишине, где стоял нежный запах земли, это был звук призыва, чего-то неестественного, какого-то извращенного метронома, отсчитывающего неминуемое.
Картон намок, и под ним что-то просело. Надавив ногой, я ощутил дыру. Когда я разбросал ошметки бумаги, дыра превратилась в нору.
Как раз такую, чтобы в нее мог пролезть человек.
Ход уходил вглубь. Стылая земля была исцарапана, борозды тянулись во тьму, будто кто-то впивался ногтями, чтобы пропихнуть себя внутрь. Ход был узок, в него нужно было втискиваться, сотрясаясь всем телом, и то, что в нем не опасались застрять, а ожесточенно зарывались дальше, во мрак, заставило побледнеть.
– Никит… – слабым голосом позвал я.
Это был тот подвал, это была та кладовка – единственная запертая изнутри, – его одежда на вешалке, его ботинки и его лаз, куда он уползает ночевать после уроков и откуда выползает поутру, чтобы тиранить детей. Никитка был там, в этой гиблой норе под старой изрытой хрущевкой, в непредставимом муравейнике, голый был, снявший свой грязный костюм, хрустнувший плечами, чтобы пролезть в узкую норку и мерзко хихикать в ее темноте.
Я чувствовал, как под ногами стонал источенный фундамент и как в изрытом грунте ползали неизвестные существа; видел, что там, внизу, ниже канализации и теплотрасс, они прокопали свой запретный кротовий город, свили что-то злобное, холодное и слепое; слышал, как они цокотали там на чужом языке и тыкались друг в друга безглазыми мордочками.
Я стоял на тоненьком слое картона, под которым жила и дышала огромная неизведанная пещера, в которую уполз к своим ученик 6-го «Б» Никита Глотов.
Потянул сквозняк. Заволновалась одежда на вешалках. Из недр земли, пробиваясь сквозь безразличную почву, слуха коснулось издевательски тонкое «иии-и-и».
Шли дни.
Это другие возвращаются в логово чудища с камерой, обвязываются веревкой и лезут внутрь. Меня же слабило до траурного пука при одной только мысли о подвале. Я всегда знал, что никакой потусторонщины не существует, человек все от одиночества выдумал, и так вот не бывает, невозможно, немыслимо… А по коридору шоркал Никита Глотов, ученик шестого бэ, отличник французского, живущий в земляных норах под дряхлой хрущевкой. Паренек щерил круглое лицо, и от его белоснежных зубов бросало в дрожь. Я не знал, кто такой этот Никита Глотов. Или что он такое.
А потом явилась Глотова мама.
Она так и сказала, когда вошла в класс:
– Здравствуйте, я Глотова мама.
Это была очень худая долговязая женщина с бледным лицом. Лоб заголенный, высокий, почти без бровей, что придавало посетительнице страдающий вид. Было странно думать, что столь изможденное существо оказалось способно породить круглого довольного Глотова. Странен был и наряд: какой-то дореволюционный, с юбкой, подсборенной складочками, и лифом, закрывающим тело от кистей до подбородка. Никакого выреза, а талия ужата корсетом так, что в четыре пальца обхватить можно. И хотя у платья были прострочены широкие буфы, плечи у женщины оставались куцыми, выпирающими.
Но хуже всего было то, что Глотова мама не казалась ряженой. Ей шло.
– Вам нравится мое платье? – невинно спросила гостья.
Разумеется, я узнал то старомодное платье из подвала. Тело прихватил холодок: значит, тварь тоже выползла из той норы, обтерлась губкой в тазу, влезла в наряд…
– Очень красивое. Старинное?
Но Глотова мама будто не слышала.
– Видите кружева? Мне надо белить кружева. Я возьму мел?
– Мел? – растерялся я.
Женщина подплыла к доске, в желобке которой лежал обкрошившийся мел. Собрав крошево, женщина стала втирать его в кружева. Ладони у нее были не узкие даже, а просто какие-то острые.
– Если организм требует мела, не надо ущемлять себя. Это вредно. Просто погрызите мелок. Я Никите всегда мел даю. Вы видели его зубы? Он с пеленок сосал известняк.
– Берите, если вам надо, – предложил я.
– Правда? Так я возьму мел? А синий есть? Мне нужен синий. Можно я синий возьму?
И она стала набивать карман передника мелом. Высыпала даже целую пачку. Разноцветные мелки весело перестукивались, будто им наскучило лежать в коробке и они хотели побыть у этой странной женщины.
– Ах да, я же пришла к вам как к специалисту, – вспомнила гостья. Белейшее лицо ее при этом не изменилось. Оно вообще было неподвижно, словно забывало делать вид, что разговаривает.
– Какому еще специалисту?
– Вы географ?
– Да.
– Скажите, географ, где в России залежи мела?
– Я… э-э-э… не знаю.
– Так где? – напирала дама.
– Я не знаю.
– В земле же!
И гостья засмеялась, аристократично прикрыв рот. Тело ее напряглось, проступило, и на мгновение я увидел его во всей бескостной полноте – это был изгибчивый подвижный столб с узенькими, всего в пядь, плечами. Руки рудиментарные, тоньше человечьих костей. А что там под юбкой – я не хотел знать впервые в жизни.
– И вот еще что, – посерьезнев, сказала Глотова мама, – оставьте моего сына в покое.
– А то что? – собрав остатки мужества, спросил я.
– А то Синий придет.
Качнув юбкой, женщина вышла в коридор, где ее ждал облизывающийся Никитка.
Завуч выловила меня на проходной, когда я уже был готов отправиться в ближайший винно-водочный. Она усадила меня в кресло, налила чаю и ласково поинтересовалась:
– Я так понимаю, вы были у Глотовых дома?
– Вы хоть знаете, где они живут?! – не смог я сдержаться.
– Догадываюсь. Так вот, Глотова мама спрашивала, зачем вы приходили. Сказала, вы себя не очень пристойно вели. Пол им испортили.
Я не нашелся с ответом, а завуч участливо, как с дитем, продолжала:
– Молодой человек, я работаю в системе образования без малого тридцать лет и повидала всякое. И знаете, что я поняла? Не нужно выходить за рамки служебных обязанностей. Ни-ког-да. Этого никто не оценит. Наоборот, сделают виноватым и повесят всех собак. Вам повезло, что Глотова мама ни в чем вас не обвинила.
– Боюсь, вы не совсем понимаете… – решился на откровение я. – Никита Глотов не тот, за кого себя выдает. Он…
– Глот, – прервала завуч.
– Кто? – просипел я.
– Глот. Тот, кто глотает не жуя. Старое русское слово. Понаблюдайте за Никиткой в столовой. Он такой обжора! Видели, может, мультфильм «Тайна третьей планеты»? Припоминаете глота оттуда? Согласитесь, похож. Я не знаю, кем именно является Никита Глотов, но мне этого знать и не нужно.
Я прохрипел:
– Учителя в курсе?
– Некоторые.
– Почему вы ничего не делаете!?
– А почему я должна что-то делать?
– Ну он же… они же… это же!..
– Строго говоря, Никитка пока ничего не натворил. Так, пугает только. В прошлом году у нас мальчику спину о батарею сломали. Попытка самоубийства в спортзале была. Я кое-как от прокуратуры отбилась. Вы понимаете, кто там работает? И что с нами могут сделать? Я выговор получила. И справедливый, в общем-то, выговор. Все по нашему недосмотру. Вот где проблема. Надо заниматься нашими прямыми обязанностями. Ну и кроме того… глот не задерживается в школе больше чем на год. Затем он переводится в другую.
– Откуда вы знаете?
– Я его сама учила. Лет двадцать назад, – с гордостью произнесла женщина, будто вспомнила выбившегося в люди ученика.
– Вы хотите сказать, что он давно так? Но что ему нужно?!
– Меня это не касается, – отчеканила завуч, – и вы тоже завязывайте с игрой в сыщика.