Володя Злобин – Рассказы 23. Странные люди, странные места (страница 15)

Для начала я тайком пролистал журнал 6-го «Б». У Глотова были тройки по всем предметам, кроме физры и французского. Если физру я еще мог понять – она обычно нравится плотным глуповатым парням, – то французский меня озадачил. Во-первых, тем, что он здесь вообще преподавался. Во-вторых, за неполную четверть Глотов успел получить несколько пятерок. Может, это его «иии-и-и-и» было каким-то сложным французским прононсом? Наверное, Глотов просто букву «ф» любил, и когда дойдет до физики, тоже сдаст ее на отлично.

Затем я раздобыл Никиткину тетрадь. Мальчик обладал настолько прыгающим почерком, будто сейсмодатчик чертил. Частокол какой-то, только посаженных на него не хватало. Особенно Глотову полюбились буквы «и» и «м», чьи острия вздымались над строчками, как зубья пилы. При этом Глотов никогда не ошибался в знаках препинания, как и вообще в синтаксисе, а делал будто бы нарочитые описки, исключительно в глаголах. Писал «пайдем» вместо «пойдем», «атнеси» вместо «отнеси» и тому подобное.

Складывалось ощущение, что Глотов придуривался. Я пытался поговорить с его классной и с ним самим, но на контакт аборигены не шли. Классная поджала губы, а Глотов сыто улыбнулся и промурчал:

– Синий придет.

– Что за Синий? – спросил я, но Глотов уже утек вдоль стеночки.

Под предлогом повышения педагогической грамотности я стал посещать чужие уроки. Конечно, меня интересовал французский в шестом «Б». Если на других уроках Никитке выдавали фломастеры, чтобы он чертил свои глотовские каракули, то французский ему удавался блестяще.

Пока все заикались про papa' и mamа'n, пытаясь хоть немного рассказать о своей семье, Глотов упорно тянул руку. Он даже долбить по ушам перестал. Когда очередь дошла до него, Глотов поднялся и, растягивая громадный рот, с чувством выдал длинную вдохновенную речь, из которой я понял только одно слово: bleu.

После урока я подошел к учителю, и тот, не дожидаясь вопроса, ответил:

– Если вы про Глотова, то я понимаю этот феномен не больше вашего. Его французский безупречен. Даже я так не могу. Он все же ему не родной, видно, что Глотов его учил, но он владеет им почти в совершенстве.

– Почти?

– Иногда Глотов делает пустячные ошибки. С отрицаниями, условными наклонениями. На таком уровне ошибиться в них невозможно, а он… специально, что ли?

– А что он рассказал на уроке? О своей семье?

– Если бы, – вздохнул учитель. – Никита редко выполняет мои задания. Понимаю, они ему кажутся скучными. Он рассказал… как бы это объяснить… одну легенду. В общем, про французов. О том, как они спешили к Березине. Подводы – представьте себе, он знает слово chariot! – забиты ранеными и обмороженными. Повсюду cosaques, брошенные деревни. Голод. А обоз еле-еле ползет, перегруженный. Если не успеть к переправе – все, конец. Но не бросать же своих. И вот раненые один за одним поднимаются с телег, ковыляют к ближайшей речке и молча бросаются в ледяную воду. Чтобы товарищи могли оставить эти телеги, спастись. И войска уходят налегке, только видят, как сквозь метель бредет к полынье вереница синих мундиров. С тех пор вода в тех местах стала синяя-синяя. От утонувших в ней французов.

Нас прервало глотовское «иии-ии». Никитка с улыбкой протягивал учителю обтерханный дневничок.

В журнале адреса Глотова не оказалось, и мне пришлось следить за ним. После уроков Никитка погонял малышню у крыльца, побил палкой сухую траву и, разбрасывая листья, побрел куда-то.

Шел он вполне нормально – никаких там обтираний домов и заборов. Однажды вспугнул голубей, и они разлетелись жирными беспокойными запятыми. На детской площадке Никитка раскрутил ржавый барабан карусели, с которой долетело тошнотворное «ии-и-и-и». Потом он долго тупил у объявлений, по одному срывая их бумажные язычки. В целом Никитка вел себя как обычный пацан, но во мне уже окрепло нехорошее подозрение, которому я, как прожженный следак, искал подтверждение. И вскоре оно нашлось.

На перекрестке Глотов нырнул под синий козырек чудом уцелевшего таксофона. Он всунул карту и, лыбясь на поток машин, долго держал у уха черную трубку. Меня как током ударило. Вот оно! У Глотова не было сотового, хотя в школе он был у всех, даже у первоклашек и совсем бедных детей. Школьники только и делали, что тискали мобилки, а Никитка лишь елозил вдоль стен и гасил ультразвуком.

Я растерялся и упустил Глотова из виду.

В другой день он также воспользовался таксофоном. На сей раз я проводил Глотова до дома – вполне приличной пятиэтажки – и спрятался за деревом. Глотов скрылся в подъезде, но на лестничном пролете так и не мелькнул. «Первый этаж», – понял я.

Перед очередным вояжем Глотова к таксофону я нашел инструкцию повторного вызова. При условии, что местная АТС запоминает последний набранный номер, она могла сработать даже после того, как трубка окажется на рычаге. Прожав после нехитрых манипуляций повтор, я услышал гудки, а затем грубый недовольный голос:

– Соколов!

Я молчал, не зная, почему я, молодой педагог, этим вообще занимаюсь.

– А-а-а… ты опять выходишь на связь, Блюхеренок? Знаешь, скотина, есть такое хорошее выражение, «tourner mal», то есть тот, кто обернулся в конце концов неудачно. Так вот, попомни…

Я положил трубку. Видимо, Глотов доканывал какого-то мужика. Поэтому и таксофон.

А вот с жилищем Глотова все оказалось не так просто. Иногда Никитка прибредал на первый этаж в сумерках, но ни одно из окон так и не загоралось. Может, Глотов любил потусить в темноте, хотя было не похоже, что в квартиру вообще кто-то зашел.

Так оно, в общем-то, и оказалось.

Отираясь под окнами, я заметил смутное движение в продухе. За крохотным подвальным окошком, в бледном свете фонарей, вдоль запертых дверей брел Глотов. Не боясь цепануть занозу, он вел плечом по деревянной пристройке, пока не нашел нужную дверь. Отомкнув замок, Никитка скользнул в сарайку.

Я караулил у продуха больше часа, ожидая, когда Глотов покинет кладовку, но дверь так и не отворилась. Вышедший с собакой жлоб отогнал меня, решив, что я закладчик. Я хотел крикнуть, что я географ, но тогда бы меня точно сдали в кутузку.

Утром, в осенней дождливой тьме, я караулил у продуха в том возбужденном состоянии, какое бывает у охотника в засаде. До школы было идти минут двадцать, занятия начинались в полдевятого, а значит, Никитка появился бы самое раннее в полвосьмого.

Дверь сарайки распахнулась без пятнадцати девять. Оттуда появился заспанный Глотов. Он полусонно привалился к стеночке и побрел к выходу из подвала. Еще через минуту Глотов вышел под октябрьскую морось. Еще через несколько я догнал его и зашагал рядом. Глотов даже не обернулся – шел потерянно, бесцветно, совсем усталый. Курточка его была замарана.

– Никит, если тебе некуда пойти или у тебя какие-то проблемы, ты скажи. Мы с учителями поможем. Если тебя родители домой не пускают – ты тоже говори, я обращусь куда надо.

Продолжая идти, Глотов повернулся ко мне вполоборота, как-то по обезьяньи, одним только корпусом. На бледном лице раскрылся губастый рот.

– Ии-и-и-и!

Только сейчас, в плотной осенней мгле, я осознал, насколько же Глотов жуток. Было в нем что-то нечеловеческое, настолько неуловимое, что эта чуждость виделась даже в самом невинном, и плотный шестиклассник с едва намеченными чертами лица и мелкими глазами весь стягивался в огромный округлый рот, похожий на зев червя.

Я отпрянул и поспешил на работу.

В школе дела не клеились.

Ученики начинали посмеиваться, завуч как бы случайно посетила несколько моих уроков. Среди незамужних пронесся слух, что я с прибабахом, и в учительской мне больше не предлагали печенья. Только Никитка был неизменен: с ехидным «ии-ии-и» терся где-то неподалеку и щерил свой богатый на зубы рот.

Однажды я застал Никитку в столовой. Он одиноко сидел в углу, а перед ним стояла полная тарелка манной каши. Я не сразу заметил в руках Никитки несуразную ложку: чуть больше чайной, но с предлиннейшим держалом, как у инструмента лора. Никитка по самый кончик засовывал ложку в пасть, затем доставал ее, но не пустую, а полную каких-то белых комков, которые он выкладывал на тарелку.

В другой раз я нашел Никиту по визгам из началки. Глотов отомкнул дверь к первоклашкам и бегал по огороженному коридору с растопыренными руками, словно кур ловил. Сграбастывая малыша, Глотов улыбался ему прямо в лицо. Жертва обмякала, кулем валилась на пол, и Никитка ловил следующую.

Учителей нигде не было.

Я прогнал Глотова и решил, что так больше продолжаться не может.

Когда Глотов вновь укрылся в сарайке, я последовал за ним. Дверь в подвал была заперта на засов. Как в щель между мирами, я просунул в зазор школьную линейку и ступил на темную лестницу.

Из продуха сочился холодный свет. Под ногами хрустел песок. Я шел вдоль пристройки, пока не приблизился к нужной каморке. Задержав дыхание, постучал. Гулкий стук разнесся по подвалу, и на секунду мне показалось, что Глотов с жутким криком вырвется из кучи песка в углу и побежит на меня, раззявив чудовищную пасть.

Ответом была тишина. Только пылинки взметнулись в луче.

– Никит! Ты здесь?

Дверь оказалась заперта изнутри. Глотов был там: я видел, как он снял тяжелый навесной замок и вошел внутрь. Я вновь достал линейку. Жалобно стукнулся откинутый крючок.