Владлен Измозик – Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи (страница 43)
Наибольшей трудностью в работе с Малиновским было для Белецкого редактирование его выступлений в Думе. «Самым для меня острым моментом из всех выступлений Малиновского за мой период, — признавался он, — было выступление его в декабре… 1912 года с провозглашением декларации партии. Текст декларации мне дал Малиновский на свидании 27 ноября 1912 года; каждый пункт он отстаивал сильно, боясь с первых же шагов во фракции возбудить к себе подозрительность со стороны своих сочленов, но вместе с тем каждый пункт был неприемлем для меня… Единственным пунктом, который я отвоевал, это было то место декларации, где выставлялось требование о широком народовластии, и видоизменил его в несколько смягчённой форме… я сговорился с Малиновским относительно того, чтобы он всем своим поведением на кафедре Государственной думы… вывел из равновесия председателя… и вызвал нервность отношения к себе со стороны депутатов умеренных партий… М.В. Родзянко принуждён был лишить при шуме и криках депутатов правой и умеренных групп Малиновского слова, и он, не дойдя даже до оглашения одной трети декларации, под аплодисменты своей партии сошёл с кафедры Государственной думы». Эта курьёзная ситуация: директор Департамента полиции правит речь, написанную для его агента Лениным, — прекрасный пример тех тупиков, в которых не раз оказывались мастера политической провокации!
Белецкий активно использовал своего агента и для борьбы с большевистской «Правдой». Он понимал, что для нелегальной партии газета является одним из самых важных и прочных звеньев в цепи, которая связывала между собой партийные низы с верхами. Малиновский, работая в «Правде»», держал его в курсе планов редакции, её повседневной работы, передавал Белецкому списки подписчиков и распространителей газеты с их адресами и т. д. По распоряжению Белецкого полиция следила за тем, чтобы до пропуска первого очередного номера цензором газета не выпускалась из типографии. Специальное постановление возлагало такую строгую личную ответственность владельцев типографий за это, что они отказывались печатать у себя «Правду». Полиция следила и за разносчиками «Правды», не допуская их, по возможности, в фабричные районы и скупая в нужных случаях номера газеты, а тех рабочих, которые сами приходили в типографию для забора номеров на фабрики, охранное отделение держало на специальном учёте. Когда задерживалось судебное решение о конфискации тиража, и Белецкий не успевал вовремя передать его на места губернаторам и начальникам жандармских управлении, то специально проинструктированная на этот случай жандармская железнодорожная полиция препятствовала выдаче полученного газетного багажа адресатам.
В 1911–1913 годах полицейское ведомство, руководимое Белецким, приняло активное участие в расследовании уголовного дела, которое имело широчайший резонанс и надолго приковало к себе внимание самых разных общественных слоёв не только в России, но и за рубежом. Речь идёт о т. н. «деле Бейлиса», раскрученном министром юстиции И.Г. Ще-гловитовым с подачи крайне правых организаций. Превращение рядового расследования в громкое дело о «ритуальном убийстве» киевскими евреями христианского мальчика пришлось на самый конец премьерства Столыпина, а после его убийства 1 сентября 1911 года перешло по наследству к следующим министрам внутренних дел: сначала А.А. Макарову, а затем Н.А. Маклакову. Ход как расследования, так и судебного разбирательства анализировался и направлялся непосредственно министрам юстиции и внутренних дел. Живейший интерес к «делу Бейлиса» проявлял и император Николай II. Именно им делал доклады, неоднократно приезжая для этого в столицу, прокурор киевской судебной палаты Г.Г. Чаплинский, руководивший расследованием. На долю Белецкого как директора Департамента полиции ложилась общая ответственность за действия киевской полиции, проявившей себя во время расследования далеко не лучшим образом сточки зрения профессионализма.
Кроме того, Белецкий приказал начальнику киевского жандармского управления установить филёрское наблюдение за всеми 23 присяжными заседателями. «Наблюдение ведите вплоть до начала слушания дела, инструктируйте филёров самым подробным образом, — подчёркивал он, — дабы наблюдение было проведено тонко и умело… Накануне разбора дела все подробности наблюдения донесите мне по телеграфу для доклада господину министру». Хорошо скрытая слежка за присяжными по «делу Бейлиса» понадобилась департаменту полиции отнюдь не для обеспечения их безопасности, а для того, чтобы помочь обвинению: «Желательно осветить их сношения, возможность влияния на них и все малеишие данные, могущие дать судебной власти отправную точку для суждения о настроении их». На время процесса к присяжным заседателям были даже приставлены два жандармских унтер-офицера, переодетых в форму судебных курьеров, которые прислуживали им, подавали чай и одновременно подслушивали их переговоры между собой не только в зале суда, но и в «святая святых» — совещательной комнате.
Для оперативного получения в столице информации о ходе процесса Белецкий командировал в Киев двух сотрудников Департамента полиции — В.А. Дьяченко и П.Н. Любимова. Чиновник для особых поручений, статский советник Дьяченко каждую ночь (заседания кончались поздно вечером) слал Белецкому шифрованную телеграмму с сообщениями о событиях за истекший день. Любимов, аккредитованный на процессе как репортёр «Вестника полиции»», свои донесения посылал реже, но зато они имели развёрнутый, аналитический характер. Все добытые сведения сообщались Белецким министру внутренних дел Н.А. Маклакову, а копии с донесений Дьяченко и Любимова доставлялись лично министру юстиции И.Г. Щегловитову. Часто они содержали весьма неприятные для адресатов сведения о слабости аргументов обвинения, о непрофессиональных действиях органов сыскной полиции в Киеве, о неэффективности слежки за присяжными заседателями и т. д. Давая общую оценку завершившемуся процессу, Любимов откровенно докладывал своему шефу: «Даже прокурор, и тот должен был сказать, что в этом деле издевательство полиции над обывателями прошло красной нитью… Нам, всей полиции брошено столько обвинений, что не реагировать на них нельзя… Процесс Бейлиса — это политическая Цусима, которую никогда не простят».
В 1913 году служебная карьера Белецкого делает крутой зигзаг. У него появляется новый начальник, бывший московский губернатор В.Ф. Джунковский, про которого газета «Утро России»» писала: «Истинно порядочный человек в частной жизни, В.Ф. Джунковский всецело перенёс эту порядочность в область служебных отношений». После своего назначения на должность товарища министра внутренних дел и, соответственно, командира Отдельного корпуса жандармов, он повёл решительное наступление на методы провокации в политическом розыске и стал сокращать непомерно разросшуюся сеть секретных агентов. Первыми были ликвидированы осведомители в армии и в средних учебных заведениях. Джунковский считал настоящим «развратом» действия военной агентуры, которая порой сама подпольно распространяла листовки, сообщала жандармскому офицеру, кто их взял, а производимые затем аресты создавали видимость успешной борьбы с крамолой в армии. Он страшно возмутился также, увидев однажды в списке секретных сотрудников гимназистов седьмого и шестого класса. Белецкий не спорил со своим новым начальником, но его распоряжения пытался саботировать, пользуясь в этом поддержкой вице-директора Департамента С.Е. Виссарионова и начальников отделений. «Относительно Белецкого, — говорил позже Джунковский, — я определенно усматривал, что много было таких дел, которым я дам одно направление, а потом узнаю, что им дано другое направление… Он считал, что я гублю розыск, что я вмешиваюсь в такие дела, в которые мне вмешиваться не нужно, а я настаивал». Неизбежный финал таких отношений был не за горами. Сначала был уволен Виссарионов, а в конце января 1914 года покинул здание на Фонтанке, 16 и Белецкий, но, как оказалось, не надолго. В свои сорок лет он не хотел ставить крест на активной политической карьере. В почётной должности сенатора первого департамента, которое нашёл для него Джунковский, чтобы без скандала расстаться с бывшим директором Департамента полиции, Белецкий просидел лишь полтора года.
Врождённый талант Белецкого быть полезным сильным мира сего помог ему найти новые связи, которые позволили в короткий срок вернуться на авансцену большой политики. Вместе с А.А. Хвостовым, одним из лидеров крайне правых в IV Государственной думе, который сам про себя говорил, что он — человек «без задерживающих центров», и также стремился к продвижению в министерские сферы, Белецкий обратился за содействием к князю М.М. Андронникову. «Я могу сказать, — писал позже Белецкий, — что не было в истории прошлого периода таких моментов, чтобы Андронников не проводил кого-нибудь в министры под тем или другим предлогом».
Одним из главных инструментов влияния Андронникова при дворе была его дружба с Г.Е. Распутиным, который достиг пика своего влияния при дворе именно к 1914 году. Распутин-то и стал новым покровителем Белецкого. Произошло это, однако, не сразу, и тому были веские причины. Белецкий, в бытность директором Департамента полиции, по распоряжению министра внутренних дел отвечал за охрану Распутина. День и ночь несколько филёров одновременно и охраняли его, и следили за каждым его шагом. Ежедневные дневниковые записи филёров содержали множество фактов аморального поведения Распутина, и через Белецкого они стали известны преданному трону генералу Е.В. Богдановичу, который использовал их для того, чтобы в своих очередных письмах в Зимний дворец выступить против Распутина. Эти же сведения он предоставил и великому князю Николаю Николаевичу, который из поклонника Распутина превратился к тому времени в его яростного врага. Распутин знал об источнике компромата и числил Белецкого среди своих недоброжелателей.