Владлен Багрянцев – Спартак - Восставший из ада (страница 3)

Гость откинул капюшон. Это был мужчина лет тридцати, невероятно широкоплечий, с жилистой шеей и мощной челюстью. Вода ручьями стекала с его спутанных, темных волос на покрытое грязью и застарелыми шрамами лицо. В его облике не было ни грамма дворцовой утонченности; от него пахло дождем, конским потом и той первобытной, варварской опасностью, которая водится лишь в непроходимых лесах за Дунаем. В глубоко посаженных глазах гостя, обведенных черными тенями усталости, горел мрачный, неистовый огонь. Это был взгляд дикого зверя, загнанного в угол, но готового перегрызть глотку любому, кто приблизится.

— Прости, что заявляюсь, как вор в ночи, родич, — хрипло произнес гость. Его греческий был правильным, но произношение выдавало гортанный акцент севера. — Но прямо сейчас мне больше некуда идти. Боги отвернулись от меня на западе.

Никомед плотнее запахнул халат, зябко поежившись от подвальной сырости.

— Ты всегда был возмутителем спокойствия, — проворчал царь, и в его голосе смешались раздражение и невольное восхищение варварской статью родственника. — Что ты натворил на этот раз?

Гость криво усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал.

— Я всего лишь избежал римского плена. Римским ублюдкам не понравилось, когда их будущий раб перерезал горло центуриону и увел десяток лошадей прямо из-под носа легата. Они гнали меня до самого побережья, словно дикого вепря.

— Избежал плена… — хмуро протянул Никомед, меряя гостя тяжелым взглядом. — И что ты намерен делать дальше? Ты привел хвост в мой город?

— Я не собираюсь подвергать твой дом ненужному риску, — отрезал фракиец, его голос лязгнул, как сталь о камень. — Дай мне укрытие на несколько дней, чтобы залечить раны и дать отдых коню. После этого я уйду дальше на восток. Туда, где власть Рима — лишь пустой звук.

Никомед вскинул брови.

— На восток? К Митридату Понтийскому?

— Да, — коротко кивнул гость. — Говорят, царь Понта охотно принимает под свои знамена всех, кто ненавидит Рим и умеет держать меч.

Никомед издал короткий, ироничный смешок, эхом отразившийся от сводов святилища.

— Митридат — ядовитая гадюка, мой дикий родич. Он сожрет тебя и не подавится. Ты уверен, что менять одни кандалы на службу безумцу — это хорошее решение?

Лицо фракийца потемнело. Он шагнул ближе к царю, и Никомед невольно отступил на полшага, подавленный исходящей от гостя аурой тяжелой, осязаемой ярости.

— Я прекрасно знаю, кто такой Митридат Эвпатор и чего он стоит, — угрюмо и зло произнес гость, сжимая огромные кулаки так, что побелели костяшки. — Я не испытываю любви ни к нему, ни к его империи. Но сейчас у нас есть один общий враг. Рим забрал мой дом, мою свободу и пытался сделать меня животным на потеху толпе. Ради того, чтобы пустить кровь Республике, я готов заключить союз хоть с самим Аидом. Но будь уверен: рано или поздно наши пути с Понтийским владыкой разойдутся. И тогда каждый заплатит по своим счетам.

Никомед долго смотрел в эти пылающие ненавистью глаза. В этом человеке была сила, способная сокрушать царства, если направить ее в нужное русло.

— Хорошо, Спартак, — наконец произнес Никомед, впервые назвав ночного гостя по имени. Это имя прозвучало в сыром воздухе, как удар кузнечного молота. — Здесь ты в безопасности. Гвардейцы, которым я доверяю больше, чем самому себе, проведут тебя в дальние покои северной башни. Еда, вино, лекарь — у тебя будет все. Но есть одно условие.

— Какое? — глухо спросил Спартак.

— Постарайся не попадаться на глаза моим гостям. В моем дворце сейчас… гостит один римлянин. Очень важный римлянин. Если ваши пути пересекутся, это приведет к катастрофе, которая уничтожит нас всех.

Спартак медленно кивнул, его лицо превратилось в непроницаемую каменную маску.

— Я буду тише тени, родич. Спасибо. Я не забуду этого гостеприимства.

Царь устало махнул рукой, показывая, что аудиенция окончена. Гвардеец, словно выросший из стены, жестом позвал Спартака за собой. Фракийский принц накинул капюшон, вновь превращаясь в безликого призрака, и растворился во тьме коридора.

Никомед остался один. Пламя факела неровно дрожало, бросая причудливые тени на древние камни. Царь задумчиво смотрел вслед ушедшему варвару, размышляя о причудах судьбы, собравшей под крышей его дворца двух столь разных людей. Дикий зверь с севера, жаждущий крови Рима, и холодный, расчетливый римлянин, спасающийся от своих же сограждан.

Холод подземелья окончательно остудил кожу Никомеда, но когда он повернулся, чтобы начать долгий подъем в свои покои, в его памяти вновь, непрошено и ярко, всплыл образ Гая Юлия Цезаря. И глубоко внутри, под слоями политических интриг и страха перед грядущими войнами, вновь начал разгораться темный, извращенный огонь вожделения, обещая бессонную и мучительную ночь.

Глава 4. Потому что тишина должна быть в библиотеке.

Гнев небес иссяк к утру. Полуденное солнце безжалостно выжигало лужи на мраморных плитах внутренних дворов, а воздух над Никомедией, очищенный ночной бурей, звенел от криков цикад. Сквозь высокие, узкие окна царской библиотеки лились густые потоки золотого света, в которых лениво кружились пылинки.

Библиотека Никомеда Филопатора была местом уединенным и величественным. Здесь пахло кедровым маслом, которым пропитывали полки от древоточцев, сухой кожей и тонким ароматом египетского папируса. Вдоль стен тянулись стеллажи, разбитые на сотни глубоких ниш, откуда выглядывали резные костяные ярлыки с названиями свитков. Для римлянина, привыкшего к практичности, это собрание человеческой мысли было поистине бездонным. Глаз Цезаря скользил по полкам, выхватывая знакомые имена: бесстрастные хроники Ксенофонта, обстоятельные труды Геродота, тяжеловесные, полные фатализма трагедии Эсхила и Еврипида. Но богатство эллинистического Востока заключалось не только в классике. На соседних полках покоились труды, о которых в самом Риме знали лишь единицы. Цезарь равнодушно мазнул взглядом по корешкам «Истории Карфагена» за авторством пунийского полководца Бомилькара — трактату, описывающему Пунические войны со стороны проигравших, — и задержался на монументальной «Скифской истории» Асандра Боспорского, детально разбиравшей тактику конных лучников и кровавые ритуалы степняков. Рядом пылились увесистые свитки сирийца Малха из Антиохии, посвященные искусству медленных ядов и дворцовых переворотов.

Сам Гай Юлий расположился на резном деревянном ложе для чтения, подложив под локоть жесткую кожаную подушку. На его коленях покоился развернутый свиток «Деяний царей Вифинии», написанный местным историографом Филотой из Киоса. Цезарь изучал генеалогию Никомеда: длинную, скользкую от крови цепь отцеубийств, братоубийств и отравлений, которая привела нынешнего владыку на трон. Чтобы выжить в логове зверя, нужно было изучить его повадки.

Тихий скрип дверей нарушил священную тишину святилища муз. В библиотеку вошел Никомед. Сегодня на царе не было тяжелого пурпура и диадемы; он облачился в легкий шелковый хитон цвета слоновой кости, открывавший мощные, заросшие густым темным волосом руки и крепкие икры. От царя пахло сандалом и свежестью недавней ванны. В его походке, в том, как он двигался меж стеллажей, чувствовалась ленивая грация сытого хищника.

— Даруют ли боги покой моему благородному гостю? — мягко спросил Никомед, останавливаясь в паре шагов от ложа. Его голос густым эхом отразился от сводчатого потолка. — Ночная буря была свирепа. Надеюсь, рабы закрыли ставни в твоих покоях, и гром не потревожил твой сон?

Цезарь неторопливо свернул папирус, закрепив его тонким кожаным ремешком, и сел, спустив ноги на мозаичный пол.

— Буря лишь напомнила мне о Риме, о великий царь, — тонко улыбнулся юноша. — На Форуме сейчас гремит куда сильнее. Я спал сном праведника. Твое гостеприимство безупречно.

Никомед скользнул скучающим взглядом по бесконечным рядам уставленных папирусами полок.

— Это лишь малая часть собрания, — небрежно заметил он. — Настоящие сокровища хранятся не здесь, а в особом, закрытом хранилище дворца. Например, подлинная автобиография великого Ганнибала, написанная его собственной рукой. Я с удовольствием покажу ее тебе… когда наше знакомство перерастет в более тесную и доверительную связь.

— Автобиография Ганнибала? — искренне удивился Цезарь, приподняв бровь. Он безупречно проигнорировал бархатный, скользкий подтекст последней фразы царя. — В самом деле? Разве он оставил после себя мемуары?

— О да, — кивнул Никомед, продолжая неспешно прохаживаться вдоль стеллажей. — Ты ведь знаешь, Гай, что свои последние годы великий сын Карфагена провел именно у нас, в Вифинии, при дворе моего предка Прусия. Здесь же он и погиб. Это крайне постыдная страница нашей истории, признаться. Ганнибал оказал немало неоценимых услуг Прусию в войнах, а тот… тот в благодарность собирался выдать его римлянам по первому же их требованию.

За маской вежливого внимания ум Цезаря заработал с холодной, математической точностью. «Не тонкий ли это намек? — пронеслась в его голове молниеносная мысль. — Не пытается ли этот азиатский лис провести прямую параллель? Ганнибал искал убежища от римского гнева, и я сейчас — беглец, укрывающийся от ищеек диктатора Суллы. Он дает понять, что моя жизнь и безопасность зависят исключительно от того, насколько он будет ко мне благосклонен?»