Владлен Багрянцев – Спартак - Восставший из ада (страница 4)

Никомед подошел ближе, его взгляд упал на костяной ярлык свитка в руках Цезаря. Глаза владыки насмешливо блеснули.

— «Деяния царей Вифинии» Филоты… — протянул он, и в уголках его губ затаилась улыбка. — Тяжелое чтение для столь ясного дня, Гай. Филота был излишне болтлив и слишком любил описывать перерезанные глотки моих предков. Надеюсь, ты не решил, что все вифинские владыки — кровожадные дикари, не знающие иных аргументов, кроме кинжала и чаши с цикутой?

— Историю пишут выжившие, — спокойно отозвался Цезарь, глядя царю прямо в глаза. — Я нахожу труды Филоты крайне поучительными. Он описывает не жестокость, а политическую необходимость. Слабость на троне — куда больший грех, чем пролитая кровь конкурентов. Уверен, Сулла подписался бы под каждым словом твоего предка Прусия, приказавшего казнить своих братьев ради блага государства.

Никомед расхохотался. Это был густой, раскатистый смех, полный искреннего удовольствия. Царь шагнул вперед и, не спрашивая дозволения, опустился на ложе для чтения совсем рядом с Цезарем. Пространства между ними почти не осталось. Тепло тяжелого, крупного тела владыки пробивалось сквозь тонкий шелк, а терпкий аромат сандала смешался с запахом древней пыли.

— А ты умен, Гай Юлий, — произнес Никомед, чуть подавшись вперед. В его голосе зазвучали бархатные, почти интимные нотки. — Куда умнее тех надутых римских ослов, что обычно приплывают ко мне требовать дань или войска. Они видят лишь золото. Ты видишь суть. Знаешь, мне порой так не хватает здесь собеседника твоего склада ума. Вокруг одни льстецы, чьи языки стерты о мои сандалии.

— Одиночество власти — удел всех великих мужей, — философски заметил Цезарь, тщательно контролируя тембр своего голоса. Он чувствовал, как сгущается воздух.

— Истинно так, — вздохнул Никомед. Он повернул голову, и их лица оказались непозволительно близко. Царь смотрел на точеный профиль римлянина, на его бледную кожу и упрямую линию подбородка. — Но иногда даже владыке хочется забыть о тяготах короны. Хочется почувствовать рядом… равного. Того, кто понимает правила игры.

С этими словами царь засмеялся какой-то своей мысли и, словно в дружеском порыве, тяжело опустил широкую, горячую ладонь на обнаженное колено Цезаря. Пальцы Никомеда чуть сжались, недвусмысленно массируя мышцу над коленной чашечкой.

Время в библиотеке остановилось.

Внутри Цезаря всё инстинктивно сжалось в ледяной комок. Кровь отхлынула от лица, а в голове яркой вспышкой пронеслись варианты: вскочить, ударить, оттолкнуть, оскорбиться. Римская гордость вопила об унижении. Но холодный, змеиный рассудок политика железной хваткой сдавил эмоции. Гнев Суллы за морем. Кинжалы вифинской стражи за дверью. Жизнь, амбиции, само будущее Рима сейчас зависели от того, дрогнет ли он под этой тяжелой, властной рукой.

Цезарь не пошевелился. Он даже не опустил взгляда на руку царя. На его губах продолжала играть легкая, вежливая полуулыбка, хотя глаза потемнели, превратившись в два куска черного обсидиана.

Никомед смотрел на него, и в его тяжелом взгляде читалось откровенное, дурманящее вожделение, смешанное с азартом охотника, загнавшего редкую дичь. Пальцы царя медленно, почти незаметно скользнули на дюйм выше по бедру римлянина.

Цезарь приоткрыл рот, чтобы произнести какую-то изящную фразу, способную разрядить обстановку, но в этот момент где-то за окном, во внутреннем дворе, резко затрубил рог смены караула.

Звук разрушил наваждение. Никомед моргнул, словно выныривая из глубокого омута. Его взгляд прояснился, тяжелая ладонь нехотя оторвалась от ноги Цезаря, оставив на коже ощущение влажного жара. Царь шумно выдохнул и потер переносицу, словно вспомнив о чем-то неприятном.

— Клянусь Гераклом, — проворчал он, поднимаясь с ложа. В его движениях вновь появилась царственная сухость. — Государственные дела… Они не отпускают даже в святилище муз. Министры ждут меня с докладом о налогах из Халкидона. Монеты сами себя не пересчитают, не так ли, Гай?

— Казна — кровь империи, — ровным, ничего не выражающим голосом ответил Цезарь.

— Именно. — Никомед поправил складки хитона и бросил на римлянина последний, нечитаемый взгляд. — Наслаждайся чтением, мой гость. Мы увидимся за ужином. Сегодня будут подавать фазанов, фаршированных трюфелями. Надеюсь, ты будешь в настроении.

С этими словами владыка Вифинии развернулся и направился к выходу, чеканя шаг. Тяжелые двери закрылись за ним с глухим стуком, отрезая библиотеку от внешнего мира.

Как только шаги стихли, Цезарь медленно выдохнул. Его спина была мокрой от пота, а мышцы бедра, где только что лежала рука царя, мелко подрагивали от перенапряжения. Он отбросил в сторону свиток с историей Вифинии. Римлянин закрыл глаза и откинул голову на стену.

Он знал, что эта игра начнется. Он просчитал этот вариант, когда только планировал просить убежища у сластолюбивого Никомеда. Но он не ожидал, что охота начнется так стремительно, средь бела дня, без прелюдий и долгих политических реверансов. Капкан захлопывался. И чтобы выбраться из него живым и непобежденным, Цезарю предстояло сыграть самую сложную, грязную и опасную роль в своей жизни.

Глава 5. Спарринг-партнеры.

Чтобы выветрить из головы липкий дурман этого разговора, Цезарю был необходим свежий воздух. Покинув прохладу библиотеки, он вышел на мраморную стою — длинную открытую галерею, крышу которой поддерживал ряд стройных ионических колонн. Отсюда, с высоты дворцового холма, Никомедия представала во всем своем великолепии: терракотовые крыши домов спускались к самому морю, а воды Астакенского залива сияли под полуденным солнцем, словно расплавленная лазурь, испещренная белыми треугольниками парусов. Ветер с Пропонтиды принес соленый запах водорослей, прогоняя прочь тяжелый аромат царского сандала.

В поисках уединения римлянин спустился по широким ступеням в знаменитый царский парадиз — раскинувшийся на нескольких уровнях сад. Здесь, в тени раскидистых платанов и серебристых олив, царила освежающая прохлада. Воздух был напоен густым благоуханием цветущего мирта, олеандров и тяжелым, сладким запахом перезревших гранатов, лопающихся прямо на ветвях. Журчание воды в искусно вырезанных из порфира фонтанах успокаивало нервы, возвращая мыслям холодную ясность.

Ступая по дорожкам, выложенным мелкой галькой, Цезарь забрел в самую глухую, заросшую высоким кустарником часть сада. Внезапно шум воды отступил на второй план. Римлянин уловил странные звуки: резкий, хищный свист рассекаемого воздуха, тяжелое, ритмичное дыхание и глухие удары чего-то твердого о дерево.

Ведомый любопытством, Цезарь бесшумно подошел к живой изгороди из плотного самшита и осторожно заглянул за угол.

Там, на скрытой от посторонних глаз площадке, усыпанной речным песком, упражнялся человек. Это был молодой воин, облаченный лишь в простую кожаную перизому — набедренную повязку, не скрывавшую его могучего сложения. Его тело, покрытое бронзовым загаром, блестело от обильного пота. Бугрящиеся мышцы спины и плеч перекатывались под кожей при каждом взмахе тяжелого тренировочного меча, которым он обрушивал град ударов на вкопанный в землю деревянный столб. На его торсе и руках виднелись свежие рубцы и багровые следы от веревок — свидетельства недавних жестоких схваток и едва избегнутой неволи. В каждом его движении сквозила звериная, первобытная грация, лишенная изящества римских палестр, но полная убийственной, сокрушительной эффективности.

Цезарь замер. Сначала он смотрел на незнакомца с профессиональным интересом полководца, оценивая стойку и скорость ударов. Затем этот интерес сменился невольным эстетическим восхищением — римлянин, как и всякий образованный человек своей эпохи, умел ценить совершенство человеческого тела. Но спустя еще несколько мгновений восхищение начало трансформироваться во что-то иное. Глядя на то, как капли пота стекают по литой груди воина, как хищно изгибается его спина для выпада, Цезарь почувствовал, как внизу живота зарождается тяжелый, горячий пульс. Эта неприкрытая, дикая мужская сила манила его куда сильнее, чем утонченные, напудренные юноши римского Форума.

Внезапно воин остановился. Деревянный меч замер в воздухе. Незнакомец резко обернулся, безошибочно почувствовав на себе чужой взгляд. Его темные, глубоко посаженные глаза из-под нахмуренных бровей встретились с глазами Цезаря.

Римлянин не стал прятаться. Он плавно вышел из-за кустов на залитый солнцем песок.

— Прошу прощения, если я нарушил твое уединение и помешал упражнениям, — произнес Цезарь на безупречном греческом, сопроводив слова легким, примирительным жестом.

Таинственный воин опустил меч. Его взгляд, цепкий и колючий, скользнул по дорогой тунике Цезаря, по его холеному лицу и властной осанке. Незнакомец безошибочно распознал породу, стоящую перед ним, но в его ответе не было и тени подобострастия.

— Не помешал, — хрипловато ответил воин, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. — Деревянный истукан принимает удары, но ничему не учит. Бой с тенью притупляет рефлексы. Мне бы не помешал живой антипалос — достойный противник для поединка. Если, конечно, благородный гость не боится испачкать свою тунику в пыли.