Владлен Багрянцев – Спартак - Восставший из ада (страница 2)

На заднем плане, в мерцающем полумраке, извивались сирийские танцовщицы. Их тела, блестящие от благовонных масел, были едва прикрыты прозрачным газом, а движения под гипнотический, тягучий ритм кифар и флейт напоминали брачный танец пустынных змей. Впрочем, на них мало кто обращал внимание — политика в этих краях всегда была более жгучей страстью, чем плоть. За столом собрался цвет вифинского двора: надменные стратеги в туниках, украшенных пурпурной каймой, льстивые министры с маслянистыми глазами и несколько иноземных послов. Место по правую руку от царя занимал Пелопид — многоопытный дипломат и доверенное лицо Митридата Понтийского. Это был сухой, жилистый старец с лицом, напоминающим смятый пергамент, и глазами умной, безжалостной рептилии.

— Мой повелитель, великий Митридат, царь Понта и Боспора, желает Вифинии лишь процветания, — елейным голосом вещал Пелопид, грациозно взмахнув рукой, унизанной перстнями. — Договор, заключенный в Дардане, священен. Тени прошлых войн рассеялись, о благородный Никомед. Понтийский лев насытился и ныне мирно дремлет в своих владениях. Вам нечего опасаться восточных границ. Мы смотрим на Вифинию не как на добычу, но как на драгоценного соседа, чье благополучие радует сердце Митридата.

Гай Юлий Цезарь, возлежавший на ложе чуть поодаль, медленно покрутил в пальцах хрустальный кубок. Римлянин успел сменить дорожную грязь на безупречно белую тунику из тончайшего египетского льна, а его волосы были умащены нардом, но расслабленность позы обманчиво скрывала хищную собранность.

— Понтийский лев дремлет, посол? — голос Цезаря прозвучал негромко, но обладал удивительным свойством перекрывать звон посуды и музыку. — Говорят, львы закрывают глаза только для того, чтобы не спугнуть подошедшую слишком близко газель. И как долго продлится этот сон, если Рим вдруг отвернется?

Пелопид перевел взгляд на молодого римлянина. Улыбка дипломата стала еще слаще, хотя в уголках губ проступила ядовитая складка.

— Ах, благородный Цезарь. Рим никогда не отворачивается, он лишь иногда… закрывает глаза на своих собственных сыновей. Ваш диктатор, Луций Корнелий Сулла, кажется, сейчас слишком занят наведением порядка в собственном доме, чтобы беспокоиться о газелях Азии. К слову, я слышал, климат в Италии стал весьма губителен для тех, чья родословная связана с Гаем Марием? Говорят, вы покинули Вечный Город с большой поспешностью. Обидно, должно быть, потерять жреческий сан и имущество, оказавшись гостем на чужом пиру.

В зале повисла напряженная тишина. Министры замерли с кусками мяса у ртов, танцовщицы сбились с ритма. Это был открытый укол, проверка на прочность.

Цезарь не изменился в лице. Он сделал легкий глоток вина, смакуя терпкий вкус, и лишь затем ответил, глядя прямо в холодные глаза Пелопида:

— Гнев Суллы подобен зимнему шторму, посол. Он страшен, он ломает мачты кораблей и срывает крыши с домов. Но ни одна зима не длится вечно. Диктаторы стареют, а бури стихают. Мой нынешний статус изгнанника — это не финал, а лишь короткая передышка перед долгим путем. Рим умеет прощать тех, кто умеет ждать. А вот льву, который однажды уже получил копьем в бок от римских легионов, я бы не советовал забывать, что охотники никуда не ушли. Они просто точат мечи.

Пелопид тихо рассмеялся, сухо и надтреснуто, отсалютовав Цезарю кубком в знак признания блестящего парирования. Беззлобная на первый взгляд пикировка была окончена, но каждый за этим столом понял: этот бледный юноша не сломлен, и его зубы острее понтийских кинжалов.

Царь Никомед в спор не вмешивался. На протяжении всего разговора владыка Вифинии молча возлежал на своем роскошном ложе, задумчиво поглаживая густую бороду. Он медленно цедил вино, не сводя глаз с Цезаря. И если сначала во взгляде царя читался лишь политический интерес и восхищение дерзостью патриция, то по мере того, как вечер перетекал в глубокую ночь, характер этого взгляда начал неуловимо меняться.

Ближе к концу пиршества, когда разговоры стихли, сменившись пьяным смехом, а рабы начали уносить пустые блюда, Цезарь случайно повернул голову. Он поймал на себе взгляд Никомеда. В тяжелых, полуприкрытых глазах восточного владыки не было ни дипломатии, ни расчета. В них плескалась темная, липкая, откровенная жажда. Никомед смотрел на римлянина так, как гурман смотрит на редкое, экзотическое блюдо, которое ему предстоит вкусить. Он изучал линию шеи Цезаря, разрез его губ, расслабленную грацию его тела под тонкой тканью.

Холодок пробежал по позвоночнику Цезаря. В этот миг он окончательно осознал, в какой именно капкан угодил. Защита от гнева Суллы, золотые чертоги и влияние при вифинском дворе имели свою цену, и эта цена должна была быть уплачена монетой, о которой не пишут в долговых расписках. Ни один мускул не дрогнул на алебастровом лице будущего диктатора Рима. Он сделал вид, что ничего не заметил, небрежно отвернулся и потянулся за гроздью винограда, но его разум, холодный и беспощадный, уже начал выстраивать новую, опасную стратегию выживания в этом дворце, насквозь пропитанном пороком.

Глава 3. Мужчина думает о Римской Империи и ее основателе.

Поздней ночью над Пропонтидой разверзлись небеса. Удушливое дневное марево сменилось яростным шквалом, пришедшим с севера; ветер с воем рвал черепицу с крыш, а тяжелые, свинцовые капли дождя хлестали по мраморным колоннадам дворца, словно бичи разгневанных богов. Ослепительные вспышки молний раз за разом выхватывали из мрака изломанные тени кипарисов, а раскаты грома заставляли дрожать самые стены царской резиденции.

Никомед метался на своем широком ложе, сминая влажные от пота шелковые простыни. Сон бежал от него. Воздух в опочивальне, густой от запаха угасающих курильниц и грозового озона, казался невыносимо тяжелым, но кровь в жилах царя кипела еще жарче. Он закрывал глаза, но вместо спасительной темноты видел перед собой лишь одно — бледное, хищное лицо Гая Юлия Цезаря. Этот молодой римлянин пробудил в пресыщенном владыке Вифинии нечто давно забытое, дикое и первобытное. Это была не просто похоть; это была жгучая жажда подчинения. Никомед представлял, как эта холодная, высокомерная статуя оживает в его руках. Он мысленно скользил пальцами по гладкой, как алебастр, коже патриция, чувствуя, как под ней напрягаются литые мышцы, представлял, как в этих темных, расчетливых глазах вместо холодного ума вспыхивает огонь беспомощной, животной страсти.

Тяжело дыша, царь откинул скомканную ткань. Вспышка молнии на мгновение осветила его крупное, волосатое тело, блестящее от испарины. Дыхание Никомеда стало хриплым. Образ римлянина, податливого и стонущего в его объятиях, стал настолько осязаемым, что низ живота свело мучительной судорогой. Царь застонал сквозь стиснутые зубы. Его рука скользнула вниз, грубо и требовательно находя собственную плоть. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь темной, захлестывающей его волне порочного наваждения. Движения его руки становились все быстрее, все отчаяннее; он тяжело хватал ртом воздух, чувствуя, как сладостное напряжение скручивается тугой пружиной, готовой вот-вот сорваться в ослепительную разрядку…

Резкий, грохочущий стук в тяжелые двери, окованные бронзой, разорвал тишину спальни, ударив по нервам хуже любого грома.

Никомед замер. Пружина лопнула, оставив после себя лишь тягучую, злую фрустрацию. Лицо царя исказила гримаса неподдельного бешенства.

— Кто посмел?! — рявкнул он во тьму, и его голос, сорвавшийся на рык, был поистине страшен. — Клянусь Аидом, я сдеру с тебя кожу заживо!

— Мой повелитель, молю о прощении! — донесся из-за двери приглушенный, дрожащий голос дежурного офицера царской гвардии. — Клянусь своей жизнью, я бы не посмел тревожить ваш сон, но дело не терпит отлагательств!

Грязно выругавшись по-фракийски, Никомед рывком поднялся с ложа. Он накинул на влажные плечи тяжелый шерстяной халат, и, тяжело ступая босыми ногами по мозаичному полу, распахнул створку двери. На пороге стоял бледный гвардеец, сжимавший в руке масляный фонарь.

— У северных ворот ждет некто, требующий немедленной тайной аудиенции, мой царь, — скороговоркой произнес офицер, склоняя голову.

— И ради этого ты прервал мой покой? — ядовито процедил Никомед. — Опять римлянин? Еще один изгнанник, ищущий моего золота?

— Нет, повелитель. Этот человек… он грязен как пес, его лицо скрыто, но он сказал, что это заставит вас принять его.

Офицер протянул раскрытую ладонь. На ней тускло блеснул массивный перстень из черненого серебра и дикого северного золота. Никомед поднес его ближе к свету фонаря. На печатке был грубо, но с устрашающей экспрессией вырезан сокол, разрывающий когтями змею — древний герб одного из царских родов варварской Фракии.

Царь вздрогнул. На мгновение остатки хмеля и похоти полностью покинули его разум. Глаза Никомеда сузились.

— Проведи его через старый водосток, что у восточной стены, — тихо, но властно приказал он. — Пусть стража останется на местах. Приведи его в старое святилище Кибелы в подземельях. И если хоть одна душа узнает о ночном госте — я скормлю тебя муренам.

Спустя полчаса Никомед стоял в сыром, пропахшем плесенью и старой кровью зале подземелья, где когда-то приносили жертвы Матери Богов. Тусклый свет единственного факела выхватывал из мрака циклопическую кладку стен. Скрипнула потайная дверь, и гвардеец ввел в помещение высокую фигуру, закутанную в насквозь промокший, тяжелый плащ. Повинуясь жесту царя, стражник бесшумно растворился во тьме коридора.