Владислава Звягинцева – Клинок из пепла (страница 7)

В Бездне не было звезд. Только чернота и стоны ветра. Я был растерян и еще не успел прийти в себя после падения, когда пришли они – Архонты. Высокие, черные силуэты, без лиц, но с голосами, от которых кровь превращалась в лед. Каждый из них говорил не устами – голос звучал внутри моей головы.

– Ты – есть само неповиновение.

– Ты принесешь разрушение этому миру.

– Ты станешь мостом между светом и тьмой.

– Мы приветствуем тебя в новом мире – и в новой роли.

– Отныне ты – Кайрос – «Клинок из пепла».

– Мы даруем тебе оружие, выкованное из боли и силы. Оно будет закаляться в твоей ярости, питаться демонической природой и становиться непобедимым в бою.

– Но помни: стоит этой силе покинуть твое тело, лезвие заржавеет… и рассыплется в прах.

Я стоял перед ними на коленях, не помня даже своего настоящего имени. Их слова впечатывались в остатки моей души, но в мгновенье вылетали из памяти. Один из Архонтов протянул руку, и в грудь мою впилась метка – раскаленное клеймо, выжигающее плоть и душу. Боль была нечеловеческой, животной, жгущей до криков, которых я не мог издать. Я задыхался, выгибаясь на черной земле Бездны.

– Запомни Кайрос, – прозвучали голоса как один. – Имя тебе станет судьбой, печатью и крестом. Но не жди понять смысл сразу – ты не увидишь метку, пока не придет время. И лишь тогда ты узнаешь, для чего был создан.

Они вложили в мои руки клинок – черный, изломанный, пульсирующий, словно живое существо, изнывающее от жажды. Я почувствовал, как он всасывает в себя остатки моей боли, как пьет мою ярость. Он стал продолжением моей новой сущности – демонической, искаженной, порочной.

С этого момента и начался мой путь в Бездне.

В следующий миг картинка сменилась. Я видел Люцифера, стоящего на вершине горы и смотрящего вниз, как его легион под моим командованием вступает в город. Позади, почти бесшумно, подошел Малебрах. Его голос был услужливым:

– Повелитель, Кайрос осмелился проявить сомнение, когда перешагивал границу города. Он колебался… на глазах у легиона.

Люцифер молчал. Взгляд его оставался прикован к горящим улицам. Потом он спросил:

– Зачем ты рассказываешь мне это, Малебрах? Разве Кайрос не был твоим учителем?

Малебрах опустил голову:

– Именно потому я знаю: он стал слаб. Он больше не достоин титула Князя. Его сомнения подрывают ваш авторитет.

Люцифер усмехнулся, обернулся:

– Кто же тогда достоин, по-твоему? Ты?

Малебрах пал на одно колено, склонив голову:

– Я вечен в верности вам, господин. И готов оправдать любые ожидания.

На губах Люцифера заиграла улыбка – ледяная, беспощадная. Он поднял руку и в это же мгновение рядом с ним материализовались Архонты.

–Покарать, – произнес Люцифер.

Сон оборвался.

Сквозь шепот и пепел, я увидел ее – фигуру, чье присутствие словно вытесняло саму реальность. Серебряная маска скрывала лицо, но глаза говорили за нее – холодные, безжалостные, с той надменностью, которой смотрят на проигравших. Ни страха, ни сочувствия – только оценка. Как будто я был книгой, которую она собиралась разобрать по строчкам и выбросить, если не найдет ничего ценного.

– Проснись, – сказала она ровно, почти машинально, касаясь моего лба кончиками пальцев, как ученый касается артефакта, не решаясь признать в нем личность.

Я открыл глаза. Свет – тусклый, но реальный. Дыхание сбивалось. Пот. Боль. Я был жив. Или почти.

Глава 4. Серебряная маска

Кайрос

Сознание всплыло, как деревяшка со дна, и тут же боль ударила под ребра. Я закашлялся – воздух пах пылью, плесенью и кровью.

Я очнулся на жесткой каменной скамье, окруженный затхлым полумраком. Надо мной висел потолок с потрескавшимися балками, покрытыми вековой пылью и паутиной. Сквозь узкое стрельчатое окно пробивался слабый свет – неясный, рассеянный, будто солнце стыдливо пряталось за облаками. По обветшалым иконкам и остаткам обвалившихся фресок я понял – это была часовня. Когда-то здесь молились. Теперь же – только мрак и тишина.

Боль в груди отдавалась глухо, ребра ныли, словно я провел ночь, придавленный валуном – не остро, но тяжело. Я попытался пошевелиться и зашипел от напряжения: грудь была туго перетянута серыми бинтами, местами пропитавшимися сукровицей; на плече – неаккуратные, но прочные швы, тянущие кожу; на боку – следы густой мази, перемешанной с запекшейся кровью. Мелкие порезы на предплечье, оставленные когтями Саргата, уже начали затягиваться. Тело восстанавливалось. Кто-то не просто пытался меня спасти – кто-то знал, что я выживу в любом случае.

Я попытался определить время суток, но не смог: свет в часовне был серым, безжизненным. Ни тени, ни тепла – только блеклое напоминание о дне за пределами.

– Проснулся, – раздался голос, который был холоден и остр как сталь.

Я повернул голову. В тени у стены стояла высокая женщина в серебряной маске. Даже мне, прошедшему сквозь кровь и бездны, было неуютно – маска, лишенная малейших признаков жизни, выглядела как отлитая из самой смерти. Незнакомка не просто стояла – замерла, как статуя, с прямой спиной, сложив руки на животе, словно вырезанная из стали воительница, забывшая, что значит быть живой. На ней не было накидки с капюшоном – вместо этого я увидел черные, как смоль, волосы, заплетенные в тугую косу, украшенную тонкими серебристыми бусинами, звенящими от малейшего движения. Через узкие прорези в маске почти не было видно глаз, но я почувствовал, как ее взгляд впивается в меня – пронзительный, изучающий.

– Ты в сознании, – сказала она с откровенным раздражением. – Прекрасно. За тобой пришлось носиться по всему вонючему городу, а теперь ты тут валяешься, как дохлая собака, уже третий день. И кто, по-твоему, следит, чтобы этот мешок костей дышал? Даже кишки пришлось обратно вшивать. Унижение, достойное проклятия.

Я попытался приподняться, но тело отозвалось острой болью. Я стиснул зубы.

– Кто ты? – выдохнул я.

Она всплеснула руками и почти со злостью бросила:

– Сам факт твоего дыхания – уже издевка над порядком. Наглый, неблагодарный, полудохлый псевдодемон. Я потратила столько времени на тебя, а ты теперь сидишь, пялишься и задаешь бесполезные вопросы. Кто ты вообще такой, чтобы так таращиться, будто я забрала твой последний леденец?

Я чуть приоткрыл рот, пораженный ее резкостью, но вовремя его закрыл. Попробовал было поднять руки в примирительном жесте – и сразу поморщился от боли в боку.

– Прости. И спасибо, – выдохнул я. – И я буду очень благодарен если ты ответишь на мои вопросы. Кто ты такая? Что тебе известно обо мне? И почему ты называешь меня псевдодемоном?

– Подумаю насчет твоих извинений, – сказала она холодно. – Меня зовут Илирия. Я жрица Элизия и Страж Знаний. Мое дело – наблюдать, помнить и делать выводы. Твое имя не секрет – для того, кто умеет слушать. А чтобы понять, что ты псевдодемон, много ума не надо. Хотя, судя по твоим вопросам, тебе и этого не хватает.

Я нахмурился, чувствуя, как закипает кровь внутри:

– Я прожил века и сделал больше, чем могла бы ты увидеть из своего затхлого храма, – ответил с ядовитой насмешкой. – Мне не нужна лекция от какой-то «жрицы руин», особенно когда она так откровенно кичится своим презрением.

Илирия вдруг громко рассмеялась. Ее резкий смех эхом ударил по каменным стенам. Мои нервы натянулись, будто струны.

– Не важно, сколько ты прожил, – сказала она, насмешливо глядя на меня. – Если рассуждаешь, будто тебе тринадцать. Мой сын был сообразительнее, хотя ему не было и десяти.

Я чуть помолчал, зацепившись за ее слова.

–Был? – спросил я, чуть остыв, пытаясь скрыть свою нервозность.

– Да, сгорел вместе с братом в библиотеке Элизия, – ответила она. – По вине твоего хвалебного легиона.

Я раньше никогда никого не утешал и мне было чуждо чувство скорби и утраты, но от ее слов в душе заскреблись кошки, поэтому я тихо прошептал:

– Прими мои… эм… соболезнования.

Она пристально посмотрела на меня и внутри что-то перевернулось от этого взгляда.

– Смерть детей – это не так страшно, – сказала она тихо, почти шепотом. – Как потеря многовековых знаний всех миров.

Тишина растянулась. Я сидел, пытаясь найти слова, но их не было.

Илирия, поймав мою заминку, усмехнулась.

– Не стоит зацикливаться на моих детях, – сказала она, голос резко сменился на холодный и отстраненный. – Они были лишь частью непродолжительной и неинтересной книги. Ты же понимаешь, что это ничто по сравнению со всеми накопленными за века знаниями? Для меня смерть детей – лишь тень на фоне этого ужаса.

Я почувствовал, как во мне вспыхивает что-то вроде гнева, вперемешку с растерянностью и сожалением.

– Ты действительно так черство смотришь на все, – выдавил я, с трудом сдерживая горечь. – Как можно так говорить о своих детях? Я… я не имел детей и, возможно, никогда не захочу, но я не могу понять, как можно вырастить их и при этом не дать им места в сердце.

Ее взгляд, казалось, был направлен прямо в душу, но там не было ничего, что она могла бы понять или принять.

– Ты все еще считаешь, что знаешь меня? – спросила она тихо, почти шепотом, но глаза ее сверкнули. – Ты – лже демон, который играет в великие дела, не видя, что разрушает вокруг. Мне плевать на твои страдания. Ты – символ того, что рушит мир, а не спасает.

Я хотел возразить, но не смог. Ее боль и гнев – это не просто эмоции, а оковы, которые делают ее такой, какая она есть.