Владислава Звягинцева – Клинок из пепла (страница 5)

Стеклодув замер, медленно обернулся. Глаза – мутные, налитые кровью. Щетина слиплась от пота. Изо рта несло перегаром.

– Пшел прочь, демонюга, – прорычал он. – Мои дела, мое ремесло! Хер ли лезешь?

– Ты трясешь его, как тряпку. Это не ремесло – это садизм.

Он усмехнулся, отпустил мальчика и шагнул ко мне, пошатываясь. Его кулаки сжались.

– Думаешь, метка дает тебе право учить других? Кто ты мне, а?

– Я – тот, кто не дает взрослым скотам лупить детей, – шагнул я, глядя прямо в его лицо. – А ты – ничтожество, променявшее ремесло на бутылку.

Он побледнел. Потянулся за ножом, но мой взгляд дал понять – не успеет. Он оглянулся. Зал молчал. Никто не встал на его защиту. Сплюнув, он вышел.

Я опустился на корточки перед мальчиком. Тот дрожал, прижимая к груди тряпицу. Внутри поблескивал крошечный стеклянный амулет – с трещиной, но целый.

– Все в порядке, – сказал я. – Он больше не тронет тебя.

Он всхлипнул, лицо в ссадинах, по щекам дорожки слез.

– П-пожалуйста… не бей меня… я… больше не буду мешать…

Эти слова вонзились, как гвозди. Я выпрямился.

– Я не твой враг. Если он снова поднимет на тебя руку – скажи мне.

Он кивнул, сжав амулет.

Трактирщик подошел ближе, раздраженный:

– У нас тут люди едят. Ты мне гостей распугаешь.

Я повернулся, не скрывая презрения:

– Если твои гости приходят смотреть, как бьют детей – мне плевать. Пусть жрут в другом месте.

Он поджал губы и отошел.

Я вернулся за стол. Руки дрожали. Заказал завтрак – хлеб с хрустящей корочкой, тушеное мясо, пахнущее луком и перцем, и эль – горький, но крепкий. С каждым куском я возвращался в себя. Травник как-то накормил меня таким же хлебом, когда у меня не было даже медяка. Просто поставил миску и сказал: «Сначала ты ешь. Потом – решай, куда идти».

Я ел медленно, будто еда – единственное настоящее в этом зыбком мире.

Когда стало полегче, я решил обновить свою одежду, так как моя была в плачевном состоянии: рваная, выцветшая рубаха с прорванным воротом, штаны, больше похожие на тряпки, и старый плащ, пропитанный дорожной пылью. Метка на груди едва не просвечивалась сквозь ткань – не стоило привлекать лишнего внимания. Я выглядел как последний отброс, и это начинало раздражать. Мне нужно было что-то более подходящее – удобное, неброское, позволяющее слиться с толпой, но при этом достаточно плотное, чтобы скрыть метку, поэтому я отправился на рыночную площадь.

На рынке воздух был густ от пыли, запаха специй и перегретого человеческого тела. Это место гудело, как растревоженный улей – крики торговцев, смех, перебранки. Между рядами я лавировал, стараясь не зацепить грязным плащом чужие корзины и прилавки. Наконец, заметил вывеску с надписью «Одежда от Филла»: ткани здесь висели на веревках, раскачиваясь на ветру.

Продавец был пожилым мужиком с щербатой ухмылкой и руками, испачканными мелом. Когда я подошел ближе, он сразу отступил на шаг, уставившись на мою грудь – ткань рубахи при каждом движении слегка натягивалась, и даже под плащом контуры метки угадывались. Лицо его окаменело.

– Я просто хочу купить одежду, – сказал я, даже не взглянув на него.

Он хотел что-то сказать, но потом увидел, как я достаю монету, и переменился. Словно в нем сработала древняя магия торговли: золото – прежде всего. Он протянул руку, уже услужливо кланяясь.

Я выбрал темную, плотную рубаху, простые, но добротные штаны и новый, слегка потертый, но крепкий плащ с высоким воротом. Все в темных тонах, немаркое, и – главное – скрывающее знак на груди. Я не стремился к роскоши, мне нужно было затеряться. Раствориться в толпе, не выделяясь, не вызывая вопросов.

Наконец, рассчитавшись за одежду, я направился в сторону таверны. Когда проходил мимо лавки алхимика увидел стоящую там женщину, чья одежда не вязалась с этим местом – ткань была тяжелая, дорогая, по краю капюшона пробегали серебряные нити. Волосы скрыты, лицо полностью закрыто серебряной маской, изящной, как маска танцовщицы из южных стран. Женщина что-то говорила алхимику – тихо, сдержанно, но с отчетливой властностью. Она не заметила меня. Или сделала вид.

Но как только я приблизился, внутри все сжалось. Холод прошелся по позвоночнику. В следующий миг реальность словно дрогнула.

Вздох – не воздух, а свет. Я стоял на мраморной платформе, под ногами пепел. Вокруг – пустота, только выжженная равнина и звездное небо над головой. На мне были золотые доспехи, тяжелые, словно выточенные из расплавленного солнца. Передо мной – мальчик, одинокий, с испуганными глазами, босиком. Он стоял на краю, спиной к пропасти.

А позади – он.

Ангел. Огромный, запредельно высокий. Крылья раскинуты, как стены собора. Лицо – безмятежное, но в этой безмятежности была сталь. Ни гнева, ни жалости. Только холод, как у статуи. Он смотрел сквозь меня.

– Воля небес – безукоризненна, – произнес он. – Очисть мир от скверны. Мальчик – семя падения.

Я поднял меч. Рука дрожала. Мальчик молчал, слезы текли по щекам. И в этот момент что-то внутри меня закричало.

– Нет, – сказал я, не веря своим словам.

Меч у моего горла. Ангел смотрел с холодным презрением. Голос – как удар клинка:

– Ты должен сделать это.

– Нет, – выдохнул я.

Острая боль пронзила грудь. Свет исчез.

– Эй! Ты глухой?! – раздался грубый голос.

Я отшатнулся. Рынок вернулся. Передо мной стоял мужик с телегой, навьюченной капустой.

– Свали с дороги, чудило!

Я моргнул, сердце все еще гремело в груди, как боевой барабан. Сделал шаг в сторону, пропуская телегу. Мир снова был просто рынком.

Я шагал, не глядя по сторонам, но мысли не отпускали. То было не наваждение, не галлюцинация. Видение отзывалось в костях, словно память, затерянная под слоями веков. До падения. До этой жизни. До боли.

Не просто сон. Не иллюзия. Это было воспоминание. Мое. Тело все еще отзывалось болью, словно удары меча достались и этой оболочке. Чувствовал тяжесть доспехов, хрупкость момента, вес выбора. У меня тогда был выбор между приказом и совестью – и выбрал второе.

Ангел… его образ все еще стоял перед глазами. Запредельный, ледяной, величественный. Не ярость, нет – он был выше ярости. Он был убежден. И в этом – самое страшное. Он не требовал. Он ждал, что я выполню.

Но я не стал. И, возможно, именно этим все началось. Падение. Проклятие. Жизнь здесь, в пыли и крови. Клеймо жгло сильнее, словно подтверждая мои мысли. Отказался. Не подчинился. И теперь ношу это решение с собой – на коже, в каждом шаге.

Я не знал, кем был ангел. Другом? Наставником? Лицом самой Власти? Но с того момента мой путь пошел вниз. Я отверг волю ангела также, как и приказ Люцифера. Сделал выбор, а теперь расплачиваюсь – шаг за шагом, без ответа, куда ведет этот путь, и есть ли в нем конец вообще.

Все еще погруженный в раздумья, я поплелся обратно в таверну. Уже почти поднялся на второй этаж, к своей комнате, когда позади раздался голос трактирщика:

– Эй… эм… господин, подождите.

Я обернулся. Трактирщик теребил край передника, взгляд избегал моего.

– Тут вас… э-э… спрашивала женщина. В серебряной маске. Утром. Странная. Глядела пристально. Спросила, не остановился ли у меня такой, как вы. Я.… – он запнулся, сглотнув. – …ничего ей не сказал. Не хотел… ну… беспокоить вас.

Он говорил с осторожностью, как будто каждое слово – это шаг по хрупкому льду. Правильно. Страх – лучшая броня от праздного любопытства.

– Она еще здесь? – спросил я.

– Нет. Ушла. Молча. Даже не попрощалась.

На мгновение я задумался. Маска. Беседа с алхимиком. Потом исчезновение. Теперь она ищет меня.

Что она знает?

– Хорошо, – коротко сказал я и направился вверх по лестнице. Но, дойдя до площадки, не открыл дверь.

Что-то внутри зудело. Предчувствие. Не угроза, а скорее… внимание. Кто-то смотрел на меня сквозь пространство. Я чувствовал это, как чувствуют, когда лезвие ножа касается кожи, но еще не прорезает.

Я спустился обратно, пересек зал и вышел на улицу.

Женщины нигде не было.

Солнце уже начинало клониться к закату. Я стоял на перекрестке улиц, среди пыли и запаха дешевой еды, и ощущал, как в груди, под новой рубахой, метка снова начала гореть.

– Кто ты такая? – подумал я и побрел в сторону таверны. – И зачем тебе демон, что отказался быть палачом?

Я медленно поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж в свою комнату. Она была тесной и обветшалой – стены облупились, окно прикрывала тряпка вместо занавесок, а старый матрас на полу скрипел при каждом моем движении, но это лучше, чем спать на холодной земле.

Я бросил на пол свой новый плащ и сел у окна, глядя на опустевшие улицы, подкрашенные предзакатным светом. Спать не хотелось – слишком много мыслей ворочалось в голове. Назначенное время еще далеко, и я решил выждать, не позволяя себе расслабиться.