Владислава Звягинцева – Клинок из пепла (страница 4)

Он кивнул, указал на низкую дверь за стойкой. Я двинулся к ней, но вдруг услышал, как распахнулась входная дверь. Я почувствовал, как комната сжалась. Даже воздух стал плотным.

– Кайрос, – прозвучал голос. Тихий, спокойный, но острый, как бритва. – Ты можешь выйти. Или я зайду.

Я повернулся. Малебрах стоял в дверях, за спиной – двое в капюшонах. Лиц не видно, но я чувствовал, как их взгляды вонзаются в меня, словно ледяные иглы.

– Ты долго искал меня, – сказал я резко, не скрывая усталости.

Он молчал, лишь кивнул, делая шаг вперед.

– Пришел ли ты, чтобы прервать мои скитания? Закончилось ли это мучение? – спросил я, пытаясь выжать из него хоть какой-то ответ.

– Нет, – голос его был тихим, но твердым. – Время еще не пришло. Это лишь визит по старой дружбе.

Я усмехнулся без радости.

– Дружба? Странное слово для того, кто оставил меня гнить.

Он не ответил сразу. В комнате повисла тишина, словно даже дождь за окном прислушивался к нашему разговору.

– Я не пришел судить тебя и не принес освобождения.

Я напрягся.

– Тогда отвечай, почему меня оставили в живых?

Малебрах усмехнулся – его тонкие губы изогнулись в полуулыбке, в которой не было ничего человеческого. Он не спешил отвечать. Просто подошел ближе, не нарушая дистанции, но заставляя воздух между нами сгуститься. Его голос был глубок, холоден, как вода подо льдом:

– В живых? Сомневаюсь, что тебя можно назвать живым, Кайрос. Скорее… интересным экспериментом. Странно, что ты еще в состоянии формулировать вопросы.

Я сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль – хорошо, она возвращает контроль.

– Ты не ответил, – сказал я, глядя ему в глаза, не моргая.

Он чуть наклонил голову, разглядывая меня, с любопытством и ноткой скуки.

– Я ответил достаточно, – произнес он. – Для тебя.

И все. Он повернулся, как будто разговор был окончен, и сделал шаг в сторону выхода.

Гнев кипел во мне, как расплавленный металл. Но под ним – куда страшнее – росла тишина. Не ярость, а пустота. Плотная, вязкая, та, что рождается, когда даже боль надоедает. Я сделал шаг вперед:

– Ты боишься сказать мне правду?

Малебрах остановился, будто обдумывая что-то, а затем медленно повернул голову через плечо. В его взгляде – холод, застывший в саркастической усмешке:

– Тебе нужна правда? – протянул он лениво. – Зачем? Куда интереснее наблюдать за мышкой, когда та сама мечется по мышеловке, веря, будто есть выход. А потом… – он позволил паузе затянуться, – Потом будет особенно приятно раздавить тебя. Медленно. Сознательно.

Он отвернулся и, не удостоив меня больше ни взглядом, просто вышел из таверны, словно сцена была окончена и я, как зритель, больше его не интересовал.

Я почувствовал, как что-то внутри меня щелкнуло. Бешенство. Не сжигающее, как пламя, а ледяное, тяжелое, вязкое. Я рванулся за ним, распахнул дверь, выбежал во двор, готовый схватить за шиворот, вцепиться в глотку, заставить говорить – но там никого не было.

Пусто.

Только ветер гнал пыль по земле, а тусклое небо медленно стиралось сумраком. Ни следа, ни звука. Будто его здесь никогда и не было. Будто я разговаривал с призраком.

Я зарычал. Не мог сдержаться. Мой кулак со всего размаху врезался в ближайший столб ворот – старая древесина разлетелась щепками, треск эхом разнесся по двору. Боль в руке была приятной – она хоть что-то значила. Хоть как-то могла унять ярость, что жгла изнутри.

– Мышеловка, значит… – прорычал я сквозь зубы.

Развернулся и медленно, тяжело зашагал обратно в таверну. Люди у дверей отшатнулись. Кто-то поспешно отвел взгляд, один из торговцев чуть слышно прошептал: «Тварь…»

Я не ответил. Просто вернулся внутрь – в гул голосов, в затаенные взгляды и воздух, пропитанный страхом и недоверием.

Глава 2. Гнилое сердце города

Кайрос

Я проснулся от стука дождя по подоконнику. Мысли вернулись к пустому кошелю, что валялся в вещах у меня под кроватью. В котомке что-то шевельнулось. Я вынул пепельный цветок. Сухой, холодный, словно осколок мертвой звезды. Семь лет я таскал его с собой – с того дня, как девочка в храме дала мне его во время проклятия. Тогда я не понимал, зачем он нужен. Не понимаю и сейчас. Но выкинуть не могу.

– На кой черт ты мне сдался? – прошептал я в пустоту, сжимая цветок, который оставался холодным. Ни тепла, ни ответа.

Я знал, что затянул с уходом из Вальграфа. Метка на груди молчала – и это пугало больше всего. Город начинал врастать в меня, как плесень в мокрую древесину. И если не двинуться – сгнию.

Внизу, в прокуренном трактире, я взял кружку эля за последние медяки и подумал о подработке. Мои раздумья прервал купец. Он был настолько жирным, что походил на свинью, при этом пах дорогими шелками и чем-то старым, затхлым.

– Почему такой мрачный, парень? – спросил он, внимательно разглядывая меня. – Что тебя гложет?

Я прищурился, не желая делиться.

– Не твое дело.

– У меня нет времени на грубость, – спокойно ответил он. – Просто скажи, чего хочешь. Возможно, мы сможем друг другу помочь.

Я сделал паузу, пытаясь отогнать раздражение.

– Мне нужны деньги. Быстро.

Он улыбнулся, будто выиграл крупную ставку.

– Тогда у меня есть для тебя работенка, – купец скользнул взглядом по моему лицу. – Слушай внимательно. Есть один старик, травник. Нужно выманить его из дома. Просто, на минуту. За это – пятьдесят золотых. Половину заплачу сразу, остальное – после.

Я не поверил своим ушам.

– Пятьдесят? Не многовато ли за такую непыльную работу?

Пятьдесят – сумма большая, почти невероятная. Почему так много? Что сделал этот старик? И что со мной будет, если я соглашусь?

Я хотел было задать еще один вопрос, но в голове всплыло:

Как-то раз, после зова метки с распоротым боком, я ввалился на порог дома травника. Он не спросил имени и сам не назвался, не испугался моей метки. Просто дал настойку, зашил рану и оставил в теплой пристройке. На утро даже хлеба оставил. Сухого, но настоящего.

«Ты еще не мертв, – сказал он тогда. – А значит, не все потеряно».

Живот заурчал так громко, что игнорировать было невозможно. Один золотой – это ужин, с мясом. Или две недели на хлебе и луковом супе.

Я тяжело выдохнул и поднял взгляд на купца. Тот ухмыльнулся.

– Соглашайся, в этом городе просто так денег не дают. Особенно – тебе.

Я провел рукой по груди, где метка начала пульсировать предупреждением.

– Ладно, – выдохнул я. – Где искать?

Купец протянул сверток с адресом.

– Сегодня в полночь. Без опозданий.

Я спрятал бумажку. Сомнения тревожили, но голод был сильнее. Деньги – единственное спасение.

Купец ушел, оставив мешочек с золотыми монетами. Сквозь звон звучал голос травника: «Ты еще не мертв, а значит, не все потеряно». Я сжал мешочек, ощущая тяжесть. До полуночи было время, и я решил перекусить.

Я поднял руку, чтобы подозвать трактирщика, но метка на груди тут же заныла – липко, тревожно. Я замер. По залу тянуло дымом, вином и потом. Люди гудели – кто-то бросал кости, кто-то спорил о ценах на зерно. В дальнем углу, в полутени, здоровяк в кожаной куртке тряс за ворот худого мальчишку.

Это был Стеклодув. Пьяница и трус. Его лавка давно закрыта, от стеклянных работ остались лишь осколки. Сейчас он держал подмастерья, лет десяти, за шею и тряс так, что у того подгибались ноги.

– Ты что творишь, ублюдок? – мой голос резанул зал, как нож.

Несколько человек обернулись. Кто-то отвел взгляд, кто-то уставился с интересом.